20 августа 2019  01:03 Добро пожаловать на наш сайт!
Поиск по сайту

Бухараев Равиль


 

 

Равиль Раисович Бухараев (18 октября 1951Казань — 24 января 2012Лондон) — поэт, прозаик, драматург, журналист и переводчик.

Равиль Бухараев родился 18 октября 1951 г. в Казани в семье Раиса Бухараева.

В 1974 году — окончил механико-математический факультет Казанского государственного университета.

В 1977 году — окончил аспирантуру ВМК МГУ по теоретической кибернетике.

Начал печататься с 1969 года. Был членом Союза писателей СССР с 1977 года.

С 1990 года — жил и работал в Лондоне.

В 1992—2007 годах — штатный сотрудник русской службы Би-би-си.

Был женат на поэтессе Лидии Григорьевой.

Похоронен в Казани, на Татарском кладбище в Ново-Татарской слободе рядом с могилой отца.

 

Равиль Бухараев: Я — гражданин Казани!.. (видео)

 

Равиль Бухараев – крупнейший татарский поэт века – покинул наш мир 12.02.12

Многие не без оснований почитали его как самого крупного поэта современного татарского мира, значительного русского поэта и просветителя. 



Л. Григорьева. Духовный мемориал Равиля Бухараева

Поэта и мыслителя, историографа, переводчика, драматурга и прозаика Равиля Бухараева не стало 24 января 2012 года, в скором времени после его широко отмечавшегося 60-летнего юбилея. Его вдова, известный русский поэт Лидия Николаевна Григорьева, рассказала нам о присутствии Равиля Бухараева в литературном и общественном пространстве в те два года, в которые его уже нет с нами. 



Вечер памяти Равиля Бухараева 26.09.13

Вечер памяти известного татарского поэта и общественного деятеля Равиля Бухараева состоялся в Доме-музее В. Аксенова 26 сентября 2013 года. Вела его вдова поэта Лидия Григорьева, которая специально для этого приехала из Лондона, где супруги жили 20 с небольшим лет.

 Ислам и права человека (Равиль Бухараев)12.12.13 видео

Равиль Бухараев последние 20 лет жизни принадлежал Ахмадийской Мусульманской Общине, которую он считал самым миролюбивым течением в Исламе. (Да смилуется над ним Всевышний!)

 

Равиль Бухараев. Потомки карматов. Отрывки из незавершенного романа

 

И сказал Хасан ат-Тюрки аль-Булгари, прежде чем начать свое дело: «Во имя Всевышнего Аллаха, Единого, Милостивого, Милосердного, Обладателя Красоты и Обладателя всех прекрасных имен и качеств — Бдительного, Благотворного, Ближнего, Быстрого в Расплате и Счете, Ваятеля, Ведающего Невидимое, Великого, Несравненного,..

***

 

Вернулся бы, зная зачем и куда,
уехал бы, зная откуда...
Едины холмов голубая гряда,
и дел чуть початая груда.

 

Мне не о чем больше зубами скрипеть.
Исполнено предназначенье
на грани, где жизнь превращается в смерть,
и смерть означает свеченье.

Но разве не жаль, что я раньше умру,
едва ощутив Бога ради,
как сердце щемят на английском ветру
твои золотистые пряди?

Так дай же ты хоть наглядеться пока,
побыть возле этого чуда...
Зачем ты так солнечна и далека,
что мне не добраться отсюда?

Уже все спокойней мой ищущий взор
минует холмы и нагорья,
не мня одолеть протяженный простор
взаимного счастья и горя.

Живу как ничей и молюсь на восток.
Довольно, что долг мой несметен,
и прядей твоих золотистый поток
утешно душист и бессмертен...
1994, Йоркшир, England

***

Лидия Григорьева

 

Четырехлетний Вася с пластмассовым автоматом в руках успокаивал меня: "Мамоцька, не волнуйся, пока я выласту какая-нибудь война обязательно будет!" Его отец Равиль  Бухараев потом написал о нем, взрослом: "Сын мой погиб на войне - вымысла с ложью..." Но и сам Равиль, родившийся в 1951-ом, дожил до многих войн. И написал об этом нечто, оказавшееся актуальным и сегодня в Азербайджане, Армении и далее везде. Именно 22 июня даю Вам ссылку на июньский номер журнала "Литературный Азербайджан" с отрывком из его романа и прекрасными, щемящими душу воспоминаниями поэта Алины Талыбовой. Для тех, кто знал и не забыл...
РАВИЛЬ БУХАРАЕВ
ГОСТЬ СЛУЧАЙНЫЙ
(Отрывок)
…И мы поехали в Мцхета, мимо той самой гимназии, глупо и яростно разрушенной во время междуусобной войны, а ныне вновь отстроенной и сияющей фальшивой рекламной новизной. Кура чернела в белом обрамлении берегов, бледно засветились редкие огни. Тоска, как снег, лежала на голых ветвях чинар – и не мог я вспомнить ни одной грузинской песни из тех, что в счастливых слезах и объятьях пели на казанской улице Овражной. Нет больше Тбилиси, – сетовали мои знакомые и приятели. Сам беспечный и радостный дух Тифлиса убит, – так сокрушались они. А дух Кавказа?.. Находясь в Тбилиси, я еще не мог сказать за весь Кавказ. Отсюда мой путь лежал дальше – в Баку, и новые, еще неведомые разочарования ждали меня впереди.
Сейчас же, прилетев в заснеженную столицу Грузии за неподъемные для простого путника деньги на крошечном самолете из Еревана, я горестно томился увиденным воочию несчастьем. За два дня до этого я провел вечер и ночь в одном из сохранившихся шушинских домов, где жили родители сопровождавшего меня в этой невеселой поездке моего товарища, тоже, как и я, корреспондента русской службы БиБиСи. Поездка по Кавказу была нашей служебной командировкой. Так вот, семью армянских беженцев из Баку заселили в этот одноэтажный деревянный дом, когда-то принадлежавший азербайджанской семье. Вокруг были тьма и разруха: за все время в Шуше появилось лишь одно новое здание, и это был армянский храм, поставленный здесь как символ. Но если уж о символике времени, то другими зримыми символами наступившей эпохи были руины домов и мечетей и танк на постаменте на крутом повороте серпантина, ведущего из горной Шуши в расположенный ниже Степанакерт.
Все, чего достиг независимый Нагорный Карабах, держалось на военной силе, и от этой силы немного перепадало и той семье, которая приютила меня в своем временном жилище. Семья эта жила невероятно трудно, в практической нищете и гордом отчаянии, и когда давали электричество, смотрела по телевизору передачи из Баку: горы не пропускают в Карабах передачи из Еревана. Под звуки азербайджанских мелодий я вышел в окружающую зимнюю тьму, в умирающий сад: в расстилавшемся в горах мраке редко где горели огоньки, тявкали собаки, и утро не обещало людям, разделившим со мной свой последний хлеб, ничего, кроме новых унизительных страданий. Это была всего лишь одна семья из тысяч, лишившихся крова в Азербайджане; в Баку, в бывших санаториях и домах отдыха Абшерона точно так же страдали и мучились неопределенностью и безнадежностью многие тысячи азербайджанских беженцев. И вечные звезды смотрели с морозных небес на нескончаемое человеческое страдание, которого, наверное, могло и не быть… Трудно навсегда убедить людей, что они живут на земле, чтобы ненавидеть друг друга. На время – можно, но вот последствия этого безумия не проходят вместе с одним обезумевшим людским поколением.
Так ведь и меня когда-то огорчили в Ереване. Это было в 1988-м году, в годину бесконечного митинга на площади у Ереванского театра, когда и армяне востребовали для себя «справедливости». Справедливость эта называлась Нагорный Карабах, и не было у нее другого имени. Тогда я попал в Ереван вместе со своими венгерскими друзьями, поэтами, которые исполняли задуманную еще в советские времена командировку по СССР. Случилась незадача: в Москве они выяснили, что ни одна республика не может их принять в силу обстоятельств полнейшей неопределенности бытия. Отказала Грузия. Отказала Молдова. Отказал Азербайджан. Как-нибудь в другой раз, – говорили нам, – когда все успокоится. Тогда мы сменили тактику и перестали просить гостеприимства. Сели в самолет и свалились на ошарашенный Союз писателей Армении, как снег на голову. Мы были совсем уж нежеланны, как свидетели разброда и шатаний, но старые традиции еще как-то работали, и, пригрозив мне взысканием на уровне Секретариата СП СССР, нам организовали краткое пребывание в республике – поездку в Гегард и Матенадаран.
Что тут было огорчаться? Но огорчение состояло в другом. Еще из Москвы я позвонил издавна знакомому армянскому поэту – в уповании, что он по старой дружбе скрасит наши дни в Армении: на странноприимство писательского официоза надежды не было никакой. И он действительно примчался в здание армянского Союза писателей, и его секундное присутствие хоть как-то смягчило отвратительное ощущение нежеланности, которое я, по сравнению с венграми все-таки местный, полностью принял на себя. Он, впрочем, сразу куда-то заспешил, сказав, что еще увидимся. Мы действительно увиделись, но уже случайно – в писательском кафе. Я бросился к нему, но меня тотчас обдало холодом. Мой приятель, сидя в кругу друзей, едва повернул ко мне голову и продолжил свою беседу, не найдя для своего недавнего прошлого ни времени, ни сочувствия. Иное прошлое, тысячелетней давности, занимало его: оно уже стало его единственным настоящим.
Пожав плечами, я удалился, удивясь. Пораскинув на досуге мозгами, я понял причину этого отчуждения и нарушения всех кавказских обычаев. Я был татарин, вот что. В его глазах, устремленных в тысячу лет назад, я уже был чужой и не свой, тюрк, турок, мусульманин, на одно лицо с миллионами других турков, у которых, впрочем, не было и лица. Поэтому он перестал признавать меня, чудесный поэт. Я не в обиде. Я, к сожалению, уже не умею терзаться случайной нелюбовью к себе, как в незапамятном и грустном детстве.
Теперь над деревянной столешницей, уставленной печальными кебабами последних времен, я, скрепя сердце, расспрашивал Картлоса о недавнем прошлом и немедленном будущем, быть может, надеясь, что хоть единый блик света осветит наш смертный и нечаянный человеческий разговор. И за низеньким столиком мцхетской пирожковой я спросил Картлоса: «Доколе?..» И он ответил: «Наверное, так надо.Видимо, надо испить чашу и взойти на Голгофу. Но не дошла еще Грузия до своей Голгофы, лишь идет – в пепле, унижении, без упованья на спасение…»
Но истина единства горчит лишь вначале, и дальнейшая бесконечная неиссякаемая сладость ее искупает все, что вместе с невежеством своим утрачивает человек. Ведь наступает, грядет и приходит время, когда легенда перестает утешать, святая ложь теряет святость, а миф становится из спасительного пагубным – и все только потому, что ни один миф не вечен. Человек прозревает и при свете начинает думать, что сошел с ума: все видится по-иному – и собственные грехи, и огрехи, и нестерпимое разноцветие мира, в котором он вдруг узревает собственное место в полном единстве всех мест и времен…



Свернуть