27 февраля 2021  18:42 Добро пожаловать на наш сайт!
Поиск по сайту

Лидия Григорьева


 

Просто стихи


БАЙРОН В ВЕНЕЦИИ

Поэт в путешествии – разве не суть,
что долог, опасен и призрачен путь.
Вот Байрон в Венеции. Пушкин в Крыму.
Тайком пробираются, по одному.
Натягивать долго пришлось удила,
чтоб рысь не догнала и власть не взяла.
Чтоб душу утишить. Чтоб свет повидать.
Чтоб в Греции землю крестьянам отдать.
От крымских степей да в одесский лиман,
где грезы и слезы, любовь и обман,
где стансы, романсы, восточный напев,
где строфы «Онегина» ветер напел.
Венец златоуста - нисколько не мил,
когда за тобою немеряно миль,
житейское море неволит гребцов...
Как схожа недоля великих певцов.
Хрустальная в небе сияет луна.
Вот Байрон в Венеции выпил до дна.
В чернильце пусто. Европа во зле.
И слезы Августы застыли в стекле.
13.10.20
 
***
 
Завершить Поминальную Дмитровскую субботу хотелось бы вот этим текстом, полученном от друзей из Канады. Svetlana Peredereeva и поэт Алексей Бердников - спасибо вам за память.
7 ноября - день памяти Алёши Королёва.
 
АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ КОРОЛЁВ (1944 – 2017)
(из книги «ВОКРУГ ДА ОКОЛО»)
***
Не спать, а просыпаться постепенно,
как будто поднимаясь по ступеням
на старую пустую колокольню,
с которой сняли все колокола
за много лет до моего рожденья.
Не сетовать, а медленно ступать
по каменным ступеням полустертым,
под сомкнутыми сводами сознанья
дыхание едва переведя
и чувствуя, что время на исходе,
что за полночь давно перевалило
и проступили матовые пятна
рассвета на поверхности окна,
а в комнате ещё темнее стало...
Но вот сквозняк перевернул страницу
упавшей на пол книги по искусству,
и появились контуры предметов –
стола и стула около стола.
***
А когда взошли, - упали ниц.
Отдышались.
Тур сложили еле.
Толком осмотреться не успели –
надо было торопиться вниз.
Помню только белый-белый наст.
... Что бы там потом ни говорили,
но не мы вершину покорили,
а она помиловала нас.
***
А.А.Б.
Когда бы ангел не был гол,
за ангела бы он сошел
едва ли, –
гадали бы про возраст, пол,
глазели бы на ореол,
а на благой его глагол
плевали.
Когда бы ангел не был нищ,
не ангел был бы он, а хлыщ
из кущи
цветущей, райской... Но на кой
нам ляд еще один такой,
не отороченный тоской
гнетущей.
Он восвояси за Синай
убрался бы – и поминай
как звали...
А звали так, что этот зов
лазорев был и бирюзов, -
недаром столько голосов
сорвали.
Когда бы ангел не был нем,
терзался бы: кому повем,
открою
кому глаза, кого от бед
избавлю?.. а дальнейший бред
умело пресекался б мед-
сестрою.
***
Подолом пространства ночного
пылающий лоб остуди...
Поверишь, того и гляди,
Что выделки стоило слово.
Зарницу пригрев на груди,
подумаешь: vita nuova, –
а это такая обнова,
что господи не приведи.
Беда невеликая – снова
остаться без хлеба и крова,
но сызнова – сам посуди! –
в ладони мякина, полова,
и времени нету иного,
чем то, что ещё впереди.
 
ПЕРВАЯ ГРАДСКАЯ
Не выпрашиваю поблажки я,
сдюжу, ежели хватит выдержки.
Не пускался бы во все тяжкие,
не лежал бы теперь на вытяжке.
А ходил бы всегда по струночке,
не открыл бы до самой смерти я
беспредельного милосердия
у зареванной этой дурочки.
 
КИНЕМАТОГРАФ
Стансы
1
К одиночеству не привыкать!
Неприглядна его подоплека –
без раскаяния и упрека
меру времени пересекать,
звуки мыкать и губы смыкать –
слово за слово, око за око,
дабы не было так одиноко.
2
Ветер выроет в кроне нору,
не по росту ли, не по нутру –
бросит эту и роет другую...
Ворошит и ерошит листву,
и невидимую наяву
он натягивает тетиву,
неподатливую и тугую...
3
В этом кинотеатре пустом
был я, помнится классе в шестом –
он приветит меня и по старой
памяти приютит до поры,
когда ночь проходные дворы
затворяет, и мрака опары
проступают сквозь поры коры
то ли кембрия, то ли юры.
4
Если это действительно шанс
быть в беспамятстве целый сеанс,
в трансе целую кинокартину, –
им воспользоваться не премину.
Скоротаю часа полтора...
Ничего не попишешь, пора
мне расхлебывать эту пучину,
выкорчевывать первопричину
одиночества – эту кручину
не по черепу и не по чину –
5
если по мановенью пера
под личиною благополучья
обнажаются скрепы и крючья,
а душа, как барсучья нора,
несуразна, тесна и сыра, –
там, цепляясь за корни и сучья,
сгинут и не такие созвучья,
прежде чем доведут до добра
и сестру сотворят из ребра.
6
В кинозале тепло и темно.
В самом деде, не все ли равно,
что за зрелище хлещет с экрана!
А не в глаз попадет, так и в бровь,
ах, про что же, как не про любовь, –
как ни сетуй и ни прекословь,
а все прочее бренно и странно.
7
Лицедейства затвержденный след,
отороченный речью просвет,
упакованный на пуповине...
Замесили на пене и глине
созерцанья отвар и раствор –
и статисты все как на подбор,
и солисты легки на помине.
8
Ничего не попишешь , изволь
исполнять вожделенную роль
и участвовать в сладостной сваре...
Героиня сегодня в ударе!
Так бывает порой хороша
повидавшая виды душа,
промотавшаяся до гроша,
до последней струны на кифаре.
9
А герой – молоко с киселем.
Исполать ему и поделом!
Он у публики ищет прощенья
за огрехи перевоплощенья.
Не выходит ни так и ни сяк,
он с досады виском о косяк –
хоть кого проведет на мякине! –
те не менее дело табак,
и желают ему всяких благ
шебутные глаза героини.
10
Посудите, да кто он такой,
между истовостью и тоской
балансировать чтобы на грани...
Разве было не ясно заране,
по нитию или по пьяни,
но сорвется и сгинет в тумане
там, деревьев среди, за рекой
на окраине Тмутаракани.
11
Если и не вполне, то почти
за сочувствие это сочти.
Общепризнанно присно и ныне,
что смирение паче гордыни,
а гордыня как раз не в чести –
и не выпестовать в мезонине,
и с латыни не перевести.
Нет уж, дудки! Ищи дураков
среди отроков, беглых с урока,
коим будет во веки веков
одинаково и одиноко.
12
Я сполна заплатил за билет.
Где тут выход, которого нет?
Где тот ветер на кровлях и кронах
и созревший в проемах оконных
кисло-сладкого света ранет,
чтобы несколько ласковых лет
длился ежевечерний сюжет,
чуть подрагивая на препонах.
13
Этот сад, этот свет, этот плод
видит око, да сердце неймет,
ни умаслить его, ни растрогать.
То ли дело весь век напролет
смаковать целый день, круглый год,
коли смолоду не попадет
в этот мед одиночества деготь.
14
Между тем просветлела лицом
героиня – и дело с концом,
что отчаиваться раньше срока!
Под уздцы привели огольца,
благоденствуют в поте лица,
досмотрел бы и я до конца,
кабы не было так одиноко.
15
Иго благо и бремя легко,
кабы не было так далеко
от сиротства до кровного братства.
Тары-бары – и в тартарары! –
и нельзя выходить из игры,
прежде чем промотаешь дары
одиночества ли, домочадства...
 
БАЛЛАДА
Сперва он учился в Школе
живописи, ваяния и зодчества,
потом – в академии одиночества,
и очутился на воле.
Что-то делал – парень не промах! –
но тех работ не показывал,
а в паузах между заказами
писал портреты знакомых.
Лица его моделей
были как земли целинные –
добрые, грустные, длинные,
длинней, чем на самом деле.
Недаром моя невеста
влюбилась в него, на беду мою.
Поэтому он, я думаю,
всё бросил и снялся с места.
Уехал. Пропал из виду...
Отвергла ещё до рождения
ребёнка мое предложение.
Ему – не простила обиду.
Давал о себе всё реже
знать... Умер от рака печени.
Работы его замечены.
Две – выставлены в Манеже.
Ни зависти нет, ни злости.
Стою с удовлетворением
перед его творением.
Потом отправляюсь в гости.
Ухоженная жилплощадь.
Портрет. Аккуратная рамочка.
И дочка щебечет: «Мамочка!
Я нарисовала лошадь».
***
ТЕМНАЯ ЗИМА
Что-то нынче мало свечек
на небе зажглось.
Как проснешься, тут же вечер! Или даже – ночь.
И проснуться-то морока, жить – причины нет...
Кто-то вырубил до срока весь небесный свет.
Только, завтраком напичнан, вышел: куча дел!
День обуглился, как спичка, вспыхнул, зачадил.
Эта темь всему помеха,
впору попенять:
нет ни радости, ни снега - нечему сиять!
Длится, воли нас лишая
и сводя с ума,
эта личная, большая,
темная зима...
***
ДВОРЕЦ ВЕТРОВ
Ты меня покрывал
ласками, между снами...
Шелковых покрывал
с птицами и слонами
был невесомым груз.
В тело впивались меты:
этих любовных уз
шелковые тенеты.
Ты мне теперь скажи,
где б это было краше:
разве же у раджи
или у магараджи?
Где бы сквозил ажур
золотошвейных лилий,
розовым был Джайпур
в зарослях бугенвилий.
Каменные зубцы,
мрамор молочный в храме,
розовые дворцы
выщерблены ветрами.
Ночи любовной мгла,
страсти, острее ножниц:
битые зеркала
в комнатах для наложниц.
Шелест горячих крыл
в сумраке небывалом,
где ты меня покрыл
шелковым покрывалом.
Лунный лежал покров,
звездный искрился иней
там, где Дворец Ветров
хвост распускал павлиний.
***Индия. "Дворец ветров" в Джайпуре. Раджистан. Февраль 2008. И стихотворение, полное тайной эротики - родом из этих мест.
 
***
 
ЛЮБОВНЫЙ ШОК
Любовь моя, во мгле полураспада
хрустящая, как плитка шоколада
в холодной металлической фольге:
симфония или картина Ге.
Склонившись над твоим атласным лоном,
в одном с тобой ряду коллекционном
хочу стоять на полке и в шкафу -
с Ли Бо в соседстве, либо же - с Ду Фу.
За три рубля каракулевой славы
хочу вписать в тебя столбцы и главы,
одеть тебя в алмазы и меха -
богатого и знатного стиха.
Любовь моя, скажу тебе короче:
зачем тебе снега твои и ночи?
Лежит коллекционное тавро
на пажитях, тем паче на Миро.
Чугунную чернильницу литую
в небесном консулате залитую,
чтобы в письме твоей просить руки.
У Тютчева об этом ни строки...
Любовный шок - шалфей и медуница:
цветочная пыльца, как пыль, клубится,
как шлейф летит, как белая фата,
как легкий звук из моцартова рта.
29.01.02
 
Упали белые снега на вечереющие дали.
Стою, как женщина в бокале!
Твоя холодная рука меня сегодня не коснется.
(Вдруг эта женщина - проснется...)
Вокруг тончайшее стекло незримых розовых морозов.
(...и убежит на одинокой, на стеклянеющей ноге...)
21.11.67
 
 


Свернуть