27 февраля 2021  19:10 Добро пожаловать на наш сайт!
Поиск по сайту

Лидия Григорьева


 

Главки из будущей книги "Сады земные и небесные"

ПЯТЬСОТ ЧИТАТЕЛЕЙ


"Над книгами, бессонные, сидят пятьсот читателей и десять негритят..."


Однажды в студеную зимнюю пору на Сивцевом, помнится, Вражке и в столице великой державы – Москве, Борис Абрамович Слуцкий спросил присутствующих, пишущих стихи разновозрастных и разнопрофессиональных своих «семинаристов»: «Как вы думаете, если выйдет ваша книга, будет ли у нее пятьсот читателей? Смог ли бы каждый из вас составить список из пятисот человек, ожидающих вашу книгу, жаждущих (так запомнился смысл вопроса) ее?». Не знаю, как другие, а я была потрясена до глубины души! Как можно сомневаться! Ну, конечно же – да! И перед мысленным моим взором предстали все пятьсот (и даже больше) соучеников, со-студентов, сотоварищей по перу, просто товарищей, просто подруг, просто знакомых и просто родственников ( в последнюю, надо заметить, очередь), углубившихся в мою будущую (о, Боже) книгу в разных уголках огромной страны – от Чукотки до Прикарпатья, от Москвы – до тех самых до окраин... Это был тот единственный капитал, который я нажила к тем годам – люди. Я была шедра на общение, открыта всем ветрам и доверчива до глупости ( как однажды сказала мне дама-структуралист, надо думать, недоверчивая от большого ума).
Я была новичком в этой поэтической семинарии образца 1975-77гг. Слуцкий пригласил меня сам, после совещания молодых московских писателей в Софрино, где не только заметил, но и благословил, незадолго (кто бы мог знать) до своего ухода во мрак душевного помрачения, полного отторжения «от мира», растянувшего на долгие годы неизбежную для всех кончину. Он был так известен и суров, авторитетен и жесток в общении, что, как я заметила, его боялись и постоянные посетители посиделок (многие из них были уже «в возрасте») и новички, могущие быть изгнанными зычным окриком метра, если не были заранее представлены ему или званы. Смею воспомнить, что не только не боялась его, но и чувствовала, догадывалась – не даст в обиду. Так и случилось. Он не только ни разу не повысил на меня голос, но и спас меня, если кто забыл или не знает, почти что - от самоубийства. Случилось это в ДК Горбунова (теперь все знают эту «Горбушку) весной 1976г. Он сам предложил обсудить стихи новорекрутированной семинаристки, назначил двух оппонентов из «старослужащих». И – день тот наступил. Ситуация, в которой я тогда находилась в Москве была такова, что и врагам своим не пожелаю. Ни работы, ни крова, ни денег, ни опоры, ни родни – одни надежды на то, что Бог не выдаст. Да вот свинья – всегда может съесть. Ходила по Москве, как по трясине – то ли угадаю гать, то ли кану с головой. Ухватиться было не за что, кроме Божьего перста. Но молиться я не умела, в храм заходила только свечу поминальную поставить за всех, кто меня оставил одну на этом свете. А мнила при этом, что – поэт, потому и живу так вкривь да вкось. Дескать, кто не страдал – о чем он пишет?! Вот писанием и жила. Да не святым Писанием, увы, а тем, что сама писала. Это уже давало некий хлеб (публикации, переводы, рецензии на чужие книги) и надежду на масло – в грядущем. Литературный труд во всех его ипостасях стал уже не только призванием, но и профессией. Я знала, была уверена, что «знаю как», а значит и могу. Умею.
Не тут-то было! Тогда не просто разгромили мои тексты - сравняли с землей все мои воздушные замки. С корнем вырвали не просто словеса мои, а чаяния, упования душевные, и выбросили во тьму заоконную, где тьма и скрежет зубовный. Я почувствовала, что больше мне незачем жить. Не то, чтобы я им поверила, нет. Я знала, что себя не переиначишь и по другому, « по-ихнему» (кубиками катренов, с точными до оскомины рифмами), я писать все равно не буду. Но они – московская (так считалось) почти что элита. А я – чужая, пришлая. И мы – несовместимы. Они меня не пропустят за кордон, за ограду, в свой огород. А вдруг я всю капусту там съем, им самим не хватит!
Я уже хватала ртом воздух, чтобы сдержать крик то ли отчаяния, то ли ярости. В любом случае это выглядело бы, как примитивная женская истерика, с непременными слезами. Но торжество не состоялось, синяя тушь так и не потекла по моим напудренным по тогдашней моде (вот был бы ужас) щекам.
Вступил Борис Абрамыч (партия гобоя), грубо оборвав злой трубный глас очередного оппонента. Защищаясь, что-то еще проверещали первые скрипки семинара, но духовые уже выдохлись. Он приказал замолчать своему крепостному оркестру. И сказал (кто помнит, не даст соврать): « Я знаю вас всех уже много лет, и каждому знаю цену, и вижу его потолок. А у нее (помолчал, указав перстом) я потолка не вижу.» И не позволил никому ничего добавить более. И отпустил всех по домам.
Я, конечно, поплакала потом на плече у любимого, но уже в ближнем скверике, не на глазах у московских пиитов. Теперь-то я понимаю, какой ценой даровано мне было спасение. Те, у кого был «виден потолок» были унижены за мой, как говорится, счет. Не думаю, что радостные думы объяли их в тот день. Тем паче, что были в оркестре Слуцкого не только даровитые умельцы, но и два Алеши, у которых уж что там потолка – дна не видать! Такие поэты. Но их то ли не было в тот день, то ли что. Не помню.
Но строя жизнь, прорастая в другие пространства, я всегда помнила тот чудовищный первотолчок: от отчаяния к беспробудной надежде, на который обрекли меня обстоятельства и Поэт. Да и вера моя спасла меня: вера в чудо ниспослания добрых людей.
А пятьсот читателей сейчас уже, по памяти, не наскребу. Много времени прошло – ушли, съехали, повымерли. И страна укоротилась: ни в Прибалтике Янис Рокпелнис, ни в Армении Армен Мартиросян, ни в Киеве Люба Голота - не купят, а значит и не прочтут мою книгу, изданную в России, а тем более, допустим, в Киото. Но в те давние времена вопрос показался странным еще и потому, что книжечки поэтические, если уж выходили, то десятитысячным тиражом – минимум. И это только у «маленьких» поэтов. А у «больших» - тиражи были и вовсе миллионные. Но знал, знал страдалец что-то такое, что нам (молодым и не очень) было тогда неведомо: 500 читателей, включая родню – предел притязаний поэта. Пятьсот да еще десять мифических негритят, один из которых, как известно, утоп, ему, как известно, давно купили гроб... Не ходи, о читатель, купаться в житейское море! Сиди дома и книжку читай.
Смотрю, уже сидит один такой. Читает. Тот самый, о котором еще Пушкин писал, дескать: «пока в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Так что было у кого пятьсот, у кого больше, а стало один. Да и тот в далеком (так у Пушкина) грядущем.
Вот этот «один пиит» и есть бессменный, бессмертный читатель поэзии: Вечный Жид, Агасфер читательского процесса. И пока он жив, пока этот древний сюжет не отменили за ненадобностью – жив будет и лилейный Фет, и прямолинейный Тютчев.
Да не сейчас ли уже в тайге, в обветшавшей избушке возжигает компьютерную свечу некий юноша, ощутивший себя поэтом? Он, как в зеркало глядится в омут чужих пока что строк. И канет, и, вынырнув, насочиняет, глядишь, нечто свое, белое и пушистое.
Так что один миллион читателей или просто – один, разницы никакой. Шесть нулей ничего нам не говорят и никому ничего (кроме гонорара) не добавляют. «Одын, совсэм одын», но зато настоящий, на все сто – стоящий.
Видел ли кто в лицо своего читателя? Ох, скажут «большие» поэты, вы просто опоздали и не видели, как нас ликующая толпа на руках выносила из зала Чайковского!
Видели, как же, старые стертые кадры хроники. Да что поделаешь, эта лавочка давно закрылась. Это все было при жизни. А я – о грядущем.
Будут ли сады российской словесности цвести и приносить плоды – зависит от садовника: читателя то есть (и пииита, как было сказано не нами).
А садоводство – нежная наука.
2002 год

 

Свернуть