20 февраля 2020  04:00 Добро пожаловать на наш сайт!
Поиск по сайту

Наталья Лясковская


СТИХИ


Прибит на Крест моей неправдой,
Чем оправдаюсь пред Тобой?
Моя поруганная Радость,
Моя распятая Любовь

В Твоей любви спасенье чаю,
Молясь, прошу только о том,
Чтоб жизнь минутою молчанья
Прошла перед Твоим Крестом.

А на Распятье непрестанно
Глядит Превысшая Небес,
И со скорбящим Иоанном
Сораспинается Тебе.

И я стою, свидетель третий,
Повесив на плечо клобук.
Звонарь вещает, аки петел,
Мою порочную судьбу.

И проклял я своё лукавство,
В котором с колыбели рос.
Душé моя, душе, покайся,
Да пощадит тебя Христос!

О Боже мой, я весь – проказа!
Целуя Твой кровавый пот,
Гвоздиные целуя язвы,
Рыдаю горько, аки Пётр.

иеромонах Роман
23 мая 1982
Псково-Печерский монастырь

Настоящая Пугачева


Скачала вдруг на каком-то унылом канале фильм "Женщина, которая поёт". Когда-то смотрела - и он показался мне сереньким, невнятным. Мужчины совсем не моего романа, сюжет хиленький, ноги у кордебалета толстые...
А вот сама Алла - просто дух захватывает! Женщина, которая поёт. Когда сняли этот фильм, она была ещё настоящая, со своим лицом, со своим невероятным голосом, в самый пик расцвета таланта, славы, красоты. Иногда видно, что она уже не юная девушка (как по сценарию), ну и что, всё равно она такая красивая, особенная, настоящая! Настоящая Алла. Это была пора альбома "Зеркало души". Я помню Аллу тогдашнюю - она приезжала к Толе Брусиловскому (они дружат всю жизнь), вся такая, в ореоле популярности, бесшабашная, даже грубоватая порой, но такая настоящая!
И абсолютно несчастливая.
"Так же, как все, как все, как все..."
Тогда изо всех окон неслись песни из этого альбома. Не всё мне нравилось, но многое. Потом было ещё несколько замечательных - "Без меня тебе, любимый мой", "Старинные часы", "Лето, ах, лето!" и другие, то пронзительные, то задушевные, но всегда такие настоящие.
Настоящая Алла была великолепна. Я помню каждый прорыв звука, трещинки в голосе, модуляции, и как она раскачивала в "Приезжай хоть на часок"...
Пугачёва времён этого фильма мне очень нравилась, я её даже любила. И совершенно не стыжусь в этом признаться. А одна её песня спасла человека, я была тому свидетелем. Однажды случилась со мной большая беда, я её не в силах была понести. Я ютилась в то время у знакомой художницы на Люсиновской, которая меня не выгоняла, но и рада не была мне. И кинуться мне со своей бедой было некуда. Позвонила одному, другому - у всех свои заботы. Почти без надежды набрала номер даже не подруги - так, знакомой. И она сказала:
- Немедленно приезжай.
Даже приказала. Она была старше намного, с характером, военный переводчик, долго прослужила в Афгане. Тогда ещё там наши были. А она забеременела по большой любви (любимый её не поддержал, он был женат), и на тот момент только-только родила сыночка. И вот эта почти незнакомая мне суровая Рая как-то сразу поняла моё уже почти безумное состояние, и на неделю поселила меня в свободной комнате в своей трёхкомнатной квартире. Я даже не помню совсем, где именно, в каком районе Москвы она жила. И на целую неделю я оказалась защищённой от страшного мира...
Я ревела, спала, снова плакала, выходила на кухню, рассказывала Рае о том, что произошло, ела суп, рассматривала детские вещички (целый шкаф, она с любовью собирала их по всему свету в командировках!), снова спала, снова ела суп, снова рыдала...
Рая открывалась скупо. Она была счастлива своим поздним материнством. Но тяжело, очень тяжело переживала предательство любимого мужчины. Стояла зима, январь, совсем недавно на новогоднем "Огоньке" Пугачёва спела "Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом..." Эта песня стала спасением для Раи. Она звучала в её доме тогда почти круглосуточно (Рая привезла из Афгана видеодвойку).
До сих пор не понимаю, почему она тогда подхватила меня на краю пропасти. Ведь я была ей никто. Даже обуза, наверное...
Через неделю меня немного попустило. Надо было жить дальше.
А ещё через месяц, позвонив Рае, я узнала, что её мальчик родился глухим. Началась тяжёлая материнская борьба за его исцеление...
"Без меня тебе, любимый" она забыла напрочь, как отрезало.
А я посмотрела фильм - всё вспомнилось.
Нынешняя Пугачёва, мне кажется - это не она, какой-то совсем другой человек. Другое лицо, другой голос...
Ненастоящая.

Наталья Лясковская Однажды в общаге Литинститута в "телевизорную" набилось народу - показывали этот фильм, "Женщина, которая поёт". Мы с Наташкой Яновской сидели на задних рядах и что-то там хихикали о своём. Вдруг с первого ряда поднялся здоровенный азербайджанец, который внимал благоговейно звукам песен Аллы, и угрожающе пошёл на нас. Мы струхнули и затихли. Не помню, как тогда, а сейчас я прямо трепетно вспоминаю этого мужика: как он за свою обожаемую Аллу встал!)) Трогательный...

Лебедь Задунайская Мне никогда особо не нравилась Пугачева. Но вот ощущение настоящести - есть. Иногда слушаю ее песни, те старые, и - словно от сердца все отступает... не зря ведь те ее песни поют и перепевают до сих пор.
Для меня Пугачева заклнчилась песней Озеро надежды. Потом это кто угодно, но не Пугачева.

Ленора Сеит-Османова А "Самолеты"? А "Терема"? Тогда в её песнях была душа и поэзия! Тоже люблю очень ту Аллу. "Белая дверь", "Снегири"... А сейчас и она другая и песни...

Наталья Лясковская Ох... я даже не знаю, что за "Колдовское озеро", о котором упомянула Оля, и не знаю ни одной песни из тех, что перечислила Ленора... Да, давно для меня настоящая Пугачёва закончилась

Ирина Жежерун Как точно и хорошо написала! Это и мои мысли и чувства. Этот фильм стал её апофеозом, но она, увы, этого не поняла. А я так надеялась, что теперь вот этот дивный её образ останется с ней навсегда, но, увы...

Зульфия Алькаева Я тоже была влюблена в Пугачёву. Но не сравниваю ее прежнюю с нынешней. Не хочу и не сравниваю. По-моему, надо быть благодарной ей за ее талант.

Наталья Лясковская Да тут хочешь - не хочешь, будешь сравнивать))

Елена Карманова Мне очень близко, то о чем вы пишете. На краю пропасти (когда ты готов сдаться) Господь всегда посылает нам "нужного" человека , как правило совсем чужого и часто даже незнакомого. И вдруг этот человек лекго и просто хватает тебя, уже падающую, вытаски...Еще

Анна Токарева "Две звезды, две светлых повести..." Ах, как эта песня прошлась по моей судьбе!

Людмила Геман Спасибо, Наталья и за душевную историю и за возвращение в то время. Пластинки с песнями Аллы Пугачевой в нашем универмаге я покупала из-под прилавка и помню все до одной. Спасибо!

Валерий Логачев Мне на свадьбу бывшая девушка подарила пластинку Пугачевой. Действительно, как два разных человека. На тех, старых песнях мы росли и любили. А за последние четверть века не знаю ни одной.

Вера Беляева Наташа! Какая Вы умница,как тонко и точно вникаете в характер,в ситуацию...Так мудро и не зло высказаться!

Наталия Жилякова Жизнь Аллы в её детях. Это и песни, и радость, и счастье. Вслушаться надо и порадоваться.

Лола Брянцева Все верно Наташенька написала. Когда Пугачева была на пике своей популярности, то я ещё училась в школе. И все ее те песни настоящие популярные записывала в песенник и пела.А когда мне было лет 5-6, то вышла ее песня про короля: жил да был, жил да был, жил да был один король... Так я ее так лихо распевала, укутавшись в покрывало, что это было маленькое представление, все домашние смеялись и просили спеть ещё. Мне очень нравилась ее песня с Кристиной про счастье... А потом, ты права, та Пугачева куда-то делась. Появилась звезда шоубизнеса.., и голос и песни стали заложниками образа жизни и вредных привычек.

В ту, первую поездку к отцу Роману, мы решили приехать в национальных костюмах - чтобы его порадовать. В Минске наш товарищ привёл нас в магазин, где продавались разные "изделия в духе народном". Магазин был хорош. Но цены! Денег нам хватило только на рубашку Колечке)) А поездка всё равно оказалась замечательной. Вспоминаю и очень хочу ещё хотя бы раз свидеться...

К отцу Роману

Ну нету денег, времени — тем боле!
У сына снова напряжёнка в школе:
боец бессменный всех олимпиад,
не может ехать, хоть и был бы рад.
И что же? Вмиг разрушены проблемы,
в которых прежде бились как в петле мы,
и денег ровно сколько надо — на!
И длинно хлещет времени волна…
Чуть нас позвал к себе певец наш милый,
всё закрутилось с добротворной силой!
Вот так — когда благословенен путь,
решатся путы, вольно дышит грудь.
Господь билеты вынул из кармана:
езжайте, дети, до отца Романа!
Простых чудес уютный дух мне мил,
не раз он душу радостью омыл.
С утра из Минска нас несёт машина,
летя бесшумно на фольксваген-шинах,
её ведёт сквозь партизанский лес
наш новый друг, чернявый как черкес.
Нет, он не горец — гордость Беларуси,
строитель храмов в древнерусском вкусе,
он королевича отец и трёх юниц,
достойных в книге Царств златых страниц...
В деревне Боровик садимся в лодку —
два Саши, Коля да монахиня-молодка,
она умеет по чертам лица
читать слова умолкшего певца.
Природа спит. Над водами туманно.
Покой под небом дивный, богоданный…
В кувшинки сон налит.
И лишь стрекоз
никак озёрный не сморит наркоз.
Река неширока, спокойна в мае,
но глубока: зимою, лёд ломая,
бывает, тонут джипы, трактора.
Сейчас вода, чуть вздёрнутая дрожью —
путь в рай, нерукотворною рогожью
укрытый...
Так вперёд, бежать пора!
А вот и скит.
Как в Ветрово ветрово!
Так дует — будьте, гостюшки, здоровы!
В траве высокой — чернобурый кот.
Он жизнью бит, но хоть и рвата морда,
глядит на пришлых благородно-гордо,
нас неприветливо встречая у ворот.
Отец Роман босой, в сермяжной ряске,
худые руки в разноцветной краске,
насмешливо-приветлив милый лик,
в глазах — небесный голубеет блик.
Под пряным срубом гостевого дома
благоухают травы и солома,
цветочки мелкие плетут иконостас,
откуда зрит
на нас
Всесильный Спас.
А ночью — служба.
В тишине хрустальной
безмолвный глас возносится печально,
молитвою пронзая нам сердца.
О трепет прикровенный!
Бьём поклоны,
с небес церковных вниз глядят иконы
письма искусного монаха и певца.
Вдруг — в двери грюк!
Моя вина: как квочка —
«Устал в пути-то! — пожалев сыночка, —
пусть спит, — решила. — В церковь без него».
И что ж? Проснулся — и напуган тьмою,
бежал ко храмовым вратам, протяжно воя,
как зверик, чуя мрака торжество…
Отец Роман,
наставник наш печальный,
в чело перстом мне постучал начальным:
любовь чрезмерная вредит, врагу под стать!
Не там жалей, где разобьёт колено,
не там, когда страдает всё, что тленно, —
пекись о душеньке сыновней лучше, мать!
И навсегда мне памятно запали
и свод небесный, и речные дали,
в ажурных вычурах летящий к небу храм;
волной лиловой — буйство иван-чая,
который, чайный запах источая,
качает остров в такт семи ветрам...
В Москве — букетик скромный у божницы:
ромашки, лютик, травки-росяницы,
что ни былинка — веха на пути.
За утренней молитвой гляну — Боже! —
уносит сердце по речной рогоже
туда,
куда идти мне
и идти...

***

Чтобы по праву афродиться,
конечно, в Африке родиться
должна была та дева-диво,
которая затмила свет:
бедра сверкая эбонитом,
прижав ладоней всплеск к ланитам,
она выходит в зев залива
день изо дня
пять тысяч лет...
Ах, золотой бульон Замбези!
Вся в кружьях пены, как в комбезе,
на нежный жемчуг чёрной кожи
глазеют боги из кустов
(олимпопошлые бандиты!)
и с плотоядным аппетитом
к груди прекрасной Афродиты
припасть любой из них готов!..
Ну, право — слово «Евродита»
так режет ухо эрудита,
в нём так и слышатся кредиты,
проплаты, займы, звон монет…
Азиядит — чадрою скрыта,
Австрало — питек есть — не дита...
Что мне романы Мерредита?
Америкдиты в мире нет!
(Тут надо бы набрать петитом
протест Прибалтики сердитый —
как отказать ей в этом праве! —
и «древних укров» злой укор:
мол, дескать: гдде жже Прибаллдитта?
А також — ненька Украдита?!
Ведь что Россия ни заявит —
всё хох да чух наперекор!)
О афродева Афродита,
всегда поэта впереди ты:
мишень его эпистолета
obiect amoris сотни лет!
Горячий стих — не мрамор хладный:
сияй, элладно-шоколадный,
в веках поэтами воспетый,
твой чёрный цвет —
телесный цвет!
1998 г

***

ку-ку — и стихла
иль тебя «вертушка» накрыла бешеной раскруткой лопастей
взвилась ли алой белкой огневушка — на радость дикторам горячих новостей
по крыше рощи по ветвям воздетым к небу по горке — где среди полынь-травы
стою держа в руке краюху хлеба — хабар судьбе охочей до жратвы
до жертвы
мне не страшно хоть убейте — один лишь в жизни страх известен мне
он словно воздух в поперечной флейте мятётся в самой тайной глубине —
боюсь однажды пред святые вежды предстать иным составом бездн дыша
и посрамить как тварь Его надежды что в ветхом теле теплилась душа
нет есть ещё один мой страх — за сына
ведь если завтра рухну на ходу
в наш дом припрётся пьяная скотина ведя с собой шалаву в поводу
представлю только — и морозом схватит и вновь псалом открою сто восьмой
коленями упрусь в ребро кровати прижмусь к иконам бедной головой
молюсь в слезах
и так умру я знаю — ничком в Псалтырь
пока же лития
всё длится —
спи кукушка часовая
молчи лесная вестница моя

2015

***

искупление разбойника

пришли к товарищу врачи и приказали помолчи
побереги больное горло кричи лишь если вкрай припёрло
такую вот имели наглость да фиг бы с ним но где диагноз
ангина ларингит всё мимо болит гортань необъяснимо
товарищ мой не курит даже а глотка словно в чёрной саже
на нёбе синь а в подъязычье как бы яйцо свертелось птичье
откуда что он не вопило из тех что блин судью на мыло
на митингах и не ищите хотя зовут представьте митей
не спикер не певец большого а просто вор из балашово
тихушник спец по бабкам в шалях и старикам что при медалях
которых он одним движеньем обносит в быстром приближенье
товарищ мой молчал неделю вокруг смеялись вкусно ели
в любви клялись и проклинали болтали пили цинандали
стихи читали лгали вволю и пели про коня и поле
а он в сияющем июне глотал в сторонке страх и слюни
прошёл и месяц и полгода настала мерзкая погода
а он всё квасится в больнице и всё никак не прояснится
какая хворь терзает тело измученное до предела
уже не спит он без морфина стероиды шарашат в спину
и вот однажды бедный парень в час ночи смутно прикемарил
и снится сон страдальцу мите что солнце плавает в зените
жить предстоит ему отныне в какой-то чёртовой пустыне
и он не человек а что-то навроде рва точнее грота
или гнезда размером с «бэху» ну вобщем хлопцу не до смеха
да и во рту всё так же гадко не исчезает яйцекладка
томится он от страшной боли хирургов молит режьте что ли
мол у него внутри таится дитя какой-то грозной птицы
а те вокруг рычат роятся но скальпелем махнуть боятся
поскольку инструмент опасный непросто зажимаем в ластах
вдруг над пустыней взвились смерчи и встал предвечной тьмой очерчен
кого назвать-то страшно к ночи а митя прям узрел воочью
поганый скачет в кольца вьётся и пышет адом и смеётся
ну как оно пошла ль наука тебе на пользу скокарь сука
являются ль старухи в ботах голодные в бреду в сухотах
и старики в беде бесслезной не жалко ль их тебе болезный
нет митя молча отвечает мой сон лишь боль и страх смущают
теперь вот ты припёрся с вяком поди-ка ты на корм собакам
нет от тебя урода толку орешь да ржёшь да морщишь холку
а я вот-вот подохну в муках не в силах выдавить ни звука
ни Бога не позвать ни маму пред тем как заровняют яму
и вдруг вот этот что не назван как выпустит клубок миазмов
хвать и вставляет в горло мите сверло где срез на победите
и как шахтёр в породу буром давай в нутро вгрызаться дуром
вздохнул всей грудью митя мати вскричал проснулся глядь в палате
сияет утро блик на тюле июль Господь сидит на стуле
а рядом матушка митяя ещё как будто тут но тая
он умирал четыре года крепка серовская порода
кругом обставясь образами всё плакал тихими слезами
да говорил с покойной мамой что вот сейчас пришла из храма
и чёрной истекая кровью
на стул пустой глядел с любовью

2015

***

По сети ходит пост Оксаны Василишиной из Красноярска о том, как у них в подъезде чуть не умер молодой юноша-диабетик: шёл из гостей, стало плохо - сахар упал. Он лежал на цементном полу, а люди перешагивали через него и шли дальше. А одна из соседок Оксаны украла у умирающего человека телефон. Оксана юношу спасла, телефон отыскала. А реакция соседки (и не только её) была такая: бомжи должны как можно скорее передохнуть! Парень не был бомжом, но все решили - валяется, значит, бомж! А бомж должен сдохнуть!..
И вспомнился случай. Я работала несколько лет назад в жюри литературного конкурса, который проводил Дом детского и юношеского творчества на Воробьёвых горах. В конце действа я дарила победителям свою детскую книжку про ёжиков, выпущенную издательством ОЛМА-пресс, и прочитала несколько стишочков из этой книжки. В частности, вот такой:

Ёжик Жак Франсужак
носит жёлтый пиджак —
он художник,
ужасно известный
в высшем обществе тесном.

Ежик Джон Ежингтон
носит джинсы коттон,
он ковбой
в голубой
рубашке —
в доску свой
и душа нараспашку!

Ну а мой-то дружок,
ёжик Женька Бомжок —
он зимою и летом
в старой шубке с беретом
и немножко с приветом —

но весёлый такой,
но хороший такой,
но красивый такой
при этом!

Когда я подписывала книги, ко мне пробилась девочка лет 12. Глаза её горели как у пламенной революционерки или как у Фанни Каплан перед выстрелом.
- Как вы смеете пропагандировать и воспевать бомжей?! - закричала девочка. - Они отвратительны, их надо уничтожать! Они вонючие, пьяные мерзкие!
И так далее.
Помню, я даже толком не нашлась что сказать. Словно в чёрную бездну заглянула...
Не сужу девочку, я не знаю, что побудило её на этот выпад.
Но вижу, что на форумах мамашек этот стишок вызывает самые разные реакции - от восторга до ужасания: мол, как можно "детям о бомжах"! И теперь мне понятно, кто эту девочку воспитывал...

***

не надо встав к пяти накидывать осинку
заклёкшую как луб всю в мольих вензелях
и в полутьме вздувать каряку-керосинку
вар в кружке скипятить хлебнуть — и через шлях
вкруг обойти садок добраться до дроварни
в хрустящей мгле ночной отбить с пяток полен
и чуять на губах январский жар полярный
и хватку мужика-мороза у колен
а распалится печь — не надо утром лунным
в трёхведерный бачок свинячью пищу сечь
на лавочной доске щербатой меццалуной
да «с радива» ловить далёкой жизни речь
как нагло верещат на «пионерской зорьке»
у нас в хлеву своя со звёздочкой на лбу
и сытный стойла дух и запах крови горький
въедятся в плоть мою впитаются в судьбу
ешь мать-корова жуй и силосом полезным
насыти молочко чтоб зиму перемочь
и бабушке с клюкой и девочке болезной
будь зорькой в небесах когда уходит ночь
зимища за окном а я в гнезде столичном
сижу гляжу в окно где мир мороз трощит
у Бога соловей в запазухе тепличной
у сына за спиной надёжной словно щит
не надо мне сейчас задрав подол до паха
по вязкой колее чесать с дитём в снегу
в автобусе трястись и умирать от страха
что в лазарет живым доставить не смогу
не надо хоронить родных в земле железной
дробить ломами наст до глины до корней
и выть на холоду вдовицею бесслезной
и через гроб глядеть в ознобный мир теней
а здесь-то рай-зима сиди старей безбедно
хочь хлеба на те хлеб хочь чаю на те чай
какое счастье жить в опеке заповедной
спи если хочешь спать а спросят отвечай
благодари
молись
но что же я всё чаще

тоскую по селу родному своему
и вижу через лет густеющую чащу
сквозь выморочный дым и ледяную тьму
как бабушка встаёт с лежанки костоправки
закутывает плат зевает крестит рот
растапливает печь берёт секач на лавке
и начинает день
и так из года в год
крестьянское моё всё ближе мне всё ближе
и бабынастин зов всё чётче и сильней
унученька вернись на землю
даже ниже
работать чтоб на ней
покоиться бы в ней

Прибит на Крест моей неправдой,
Чем оправдаюсь пред Тобой?
Моя поруганная Радость,
Моя распятая Любовь!

В Твоей любви спасенье чаю,
Молясь, прошу только о том,
Чтоб жизнь минутою молчанья
Прошла перед Твоим Крестом.

А на Распятье непрестанно
Глядит Превысшая Небес,
И со скорбящим Иоанном
Сораспинается Тебе.

И я стою, свидетель третий,
Повесив на плечо клобук.
Звонарь вещает, аки петел,
Мою порочную судьбу.

И проклял я своё лукавство,
В котором с колыбели рос.
Душé моя, душе, покайся,
Да пощадит тебя Христос!

О Боже мой, я весь – проказа!
Целуя Твой кровавый пот,
Гвоздиные целуя язвы,
Рыдаю горько, аки Пётр.

иеромонах Роман
23 мая 1982
Псково-Печерский монастырь

***

Я помню, я помню, как птица взлетела, и я среди перьев запряталась телом,
и было нам с птицей тепло.
А чуть повернёт она голову влево — давала ей мяса, давала ей хлеба,
слегка опершись на крыло.
А чуть она вправо — я воду живую ей в клюв заливала, свалиться рискуя,
и птица взмывала опять.
Скользя меж созвездий, летели мы к цели, а вслед нам снаряды и стрелы свистели,
да было им нас не достать!
И время летело. Но к тёмному часу закончились силы, иссякли припасы
под метеоритным дождём,
и птица усталая — ниже и ниже, и враг смертоносный — всё ближе и ближе:
погибнем вот-вот, упадём!
Я вижу её воспалённые очи, сверкнувшие слева в предсердии ночи,
нож — словно палач во плоти,
хвать! — шмат от ноги от своей отрезаю и в жерло сухое с размаху бросаю:
ешь, птица, родная, лети.
Вот справа глядит — я от боли аж вою, но кровь направляю горячей струёю
солёной заменой воде…
Мне дух вышибает — взорляем над миром, и солнце сияет священным потиром
в предвечном прекрасном нигде!
Куда мы летим? Ах, не спрашивай, сердце… мне б к птице прижаться, зарыться, согреться,
и только вперёд и вперёд.
Друг друга спасая, мы снова и снова пронзаем пространства пласты и основы,
лишь ветер за нами орёт…
Но скоро закончится мясо на теле, и кровь иссякает, и дух на пределе,
и снизу — миазмы разрух.
А мы всё стремимся с бессмертием слиться… о, жизнь моя птица, упрямая птица,
не рухни же,
Русская Рух!


Девочки

Посвящение
всем тем кого люблю в ком часть меня живёт отчаянным девичьим жадным всплеском
кто презирая страх и корчась и кляня что ночи тянется к потёртым занавескам
и чуда ждёт хотя уже с трудом вдруг домофон взорвётся тайным кодом
и голоса наполнят стылый дом тех уходящих с каждым новым годом
и возвратятся смех и смысл и свет и жизнь задвижется в счастливой круговерти
но ничего за занавеской нет лишь лунный блик на инструменте смерти

1.
ах эти бабы бомбы в мини-юбках лосинах стрейчах майках до пупа
рабыни перекиси хны и мясорубки пустых надежд дроблёная крупа
быт исполняют как устав армейский от сих до сих отчаянья кураж
в книжонках лживых сериалах женских черпают счастья пафосную блажь
они особенно заметны буйным летом улыбок взглядов жадные крюки
и в плоть впились витые сандалеты как у лахудры из «брильянтовой руки»
вослед вам цокают и вахают кавказцы что жадно лакомы до этих полных тел
на икрах подлого тромбоза метастазцы на шее ожерелок загустел
за платьев самопал и дрань ботинок за унижений до хрена диапазон
воздал вам сторицей в полтос китайский рынок род чертогона всероссийский черкизон
над вами тешатся рублёвские пейзане с презреньем глядя как закрывши огурцы
с щемящей детскостью вы радуетесь дряни шанель из польши мех из стриженой овцы
смешными кажетесь юнцам и их подружкам не верят глупые что молодость обман
трещотка яркая недолгая игрушка труха завёрнутая в яркий целлофан
у вас она была почти что нищей почти святой в библейском бытии
мои ровесницы красавицы бабищи мои родные девочки мои

2.
девочки-левочки за пятьдесят джинсы стрижка девайсы очки
лифчика нет значит просто доска если в - значит вислые дыньки
флаероноски в обносках своей расписной садомазо гордыньки
герыч отчаянья вдрызг по ночам разрывает нутро и зрачки
выросли дети ушли отвернулись кто так кто с презреньем поправ
всё что вы им столь старательно в темечко долго долбили
вас ненавидят все те кого вы изуверски по фрейду и споку любили
куры идейные с бзиком за право бороться за равенство прав
по площадям и пикетам толчётесь оставив неприбранный кут
где дожидаются «мамочек» пёс и плешивая кошка на кресле
ждёте чудес вот бы вдруг кастанеда немцов элвис пресли воскресли
ну иль кого там такие теперь очумев от ненужности ждут
видишь ли Господи слёзы и этих несчастных с высоких небес
сглянься над их нищетой непонятной ведь жаль их аж корчится сердце
дай им утешиться чьей-то любовью немного согреться
не по своей они воле в астрально-физический влипли замес

в мае не знаю зачем так терзают мне душу Твои соловьи
плачу за всех нас весенне повапленных жажду спасенья
всем
ведь суббота о чуде настала и ждут Воскресенья
бедные девочки дуры родные ровесницы сестры мои

***

на предынфарктном переломе марта читая толле чтоб его экхарта я посмотрела в чёрное окно
ещё таились в ямах змеи снега но нежный луч кленового побега вдруг стукнул в сердце стылое давно
ах снова жить по этой тонкой ветке бежать на волю из постылой клетки грудной родной одним дыханьем стать
срывая с жизни ярлыки и прайсы рвануть не слыша криков оставайся я разрешу тебе раз в день летать
и победив цунами бури штормы познав любые виды мыслеформы вернуться вновь в телесное домой
лишь потому что пробудившись в восемь ой где ты мама сиротливо спросит мой сын весенний лист кленовый мой

22.03.18

собрала чемодан и в прихожую нет уж подальше пинками за самую дверь
забирай да вали всё закончилось vale издох зверь либидо постылый поверь
мне теперь всё равно день-июнь за окном утро-вечер январская ночь
прочь потрёпанный эрос минхерос старперос роспис кобельерос и проч
о блаженство одной на безгрешной старушьей кроватке безгрешно уснуть
только милой подружке-сорочке позволив обнять мои бёдра и что там и грудь
только Богом мне данного тела вдыхать аромат-умират суховей сухоцвет
и забыть что не так и забыть что не то и забыть сколько вешу и сколько мне лет
и постыдные тайны которых мешок на закорках пыхтела-влачила немал
и дорогу к врачу что железом на крючья полжизни родильное лоно вздымал
снова девочкой стать я хочу как в коробке подарок свертеться в уютном домке
в нежно-бежевых тапках сидеть да в горошках платке да с конфетой в руке
и не видеть вот так в простоте ни тщеты ни чужой суеты ни своей нищеты
снам отрадным внимать где играют в раю птицы ангелы люди цветы и коты
и не знать ничего кроме смыслов евангельских пусть говорят что раба что овца
и на сына смотреть снизу вверх как на старшего брата и даже всё чаще отца
за любимых молиться да петь птица эй поэтица по небу по речи по русской плыви
я невинность верну телу мыслям словам
и стихам
и душе
и любви

15.04.18

Старая песня о войне

Памяти бабушки моей,
Анастасии Кирилловны Лукьяновой,
в замужестве Ревенко

«Ой, бедная избушка стояла край села,
а в той худой избушке — там вдовушка жила», —
так бабушка мне пела, январская метель
за окнами кипела…
Тверда была постель:
между стеной и печкой настил из горбыля,
под ним — тайник в дощечках, под тайником — земля
тихонечко дышала, пригревшись до весны
под тёплым одеялом снежнейшей белизны.
А наше-то — отброски, пестрядинка, лоскут,
их с каждой смены сёстры под кофтой волокут
и складно так сшивают в цветное полотно,
что и во тьме играет да радует оно;
та, что помладше — Валя, родившая меня,
та, что постарше — Надя, крестившая меня.
«Шли мимо два товарища, просились ночевать:
Пусти, пусти, хозяюшка, хоть ночку переспать!»
И к нам стучались, было, но всем одно в ответ
Кирилловна рубила: мол, в хате места нет,
и уходила плакать, хлестнув скобой, в чулан...
Дед мой родной Иаков и неродной Степан
с двух карточек взирали, жалеючи её,
на горькие печали, на вдовье житиё...
«Простите меня, люди, я с поля поздно шла,
я печку не топила, гостей я не ждала…»
Да, помню это поле.
На тысячи гектар
кладбище бабьей доли, болото да угар
работы агрегатной меж буряковых гряд,
безжалостный, бесплатный, затрудодневный ад!
Ещё ж своё хозяйство: чтоб прокормить детей,
скачи, Настасья, зайцем, трудись, не ешь, не пей,
паши, от боли воя, тяни, небога, гуж!
Своих-то только двое, приёмных — девять душ.
Но без разбору масти, Господь свидетель тут —
всех выходила Настя, все мамою зовут.
«Не хлопочи, хозяюшка, спасибо за приём,
мы ночку поночуем, а поутру уйдём!»
Поцеловав в затылок, гребла меня тесней
к себе…
Хоть печь остыла, мне жарко было с ней,
ладони, словно тёрки, шершавы и грубы —
не разглядишь под коркой извилины судьбы.
«А где же муж и дети, где близкие твои?
Ведь тяжко жить на свете без ласки да любви!»
Всё было — да и сплыло…
Один её любил,
другого полюбила сама, хоть пил да бил.
Она девчонкой-крохой до нашего села
из Оренбурга пёхом с семьёй своей дошла.
Росточком невелика, сухая как чехонь,
и не царевна ликом, да словно в ней огонь,
горючей керосину лукьяновская прыть —
как Ревенкову сыну такую не любить?!
Уж он лелеял жинку, потворствовал ей так,
парадные ботинки пошил, он был мастак:
на крашеных подборах, старинных крепежах,
в китайках да узорах — иди, пляши, душа!
«Ой, в сорок первом годе, как началась война,
я мужа проводила, сыночка отдала», —
так выпевала горько, что вьюга, как вдова,
ломилась в ставень створки,
крича печаль-слова…
А дед-то мой Иаков с войны вернулся всё ж.
С одним отличным знаком — всадил сапёрный нож
фашист ему под печень молоденький, смеясь.
Прикрыться было нечем — вдохнул и рухнул в грязь…
«Мне в госпитале тужно», — и через месяц он,
кривой, худой, недужный, догнал свой батальон.
От Бохумилиц глинных на чешском бережку
до самого Берлина дошёл с дырой в боку!
Ни орденов, ни прочих…
Я как-то не спала —
и вдруг в архивах ночью медаль его нашла
простую:
«За отвагу».
На сайте Подвиг.ру.
И с этой вот бумагой за пазухой помру…
Обычный пехотинец не знал, что он герой.
Такой вот украинец был дед Иаков мой.
Да хрен бы на всё это!
Но фриц его убил:
дед прожил только лето — рак печени сгубил.
Хоть бабушка с развесу корову продала,
к профессору в Одессу супруга отвезла,
но врач лишь сгорбил спину, в приёмный выйдя зал,
и даже «цеппелины» трофейные не взял.
«Они наутро встали, в светёлочку зашли,
подарки доставали, с поклоном ей несли…»
Ох, нынче с горькой силой кляну себя, кляну —
что ж я не задарила тебя за ту войну,
добром не закидала!
Прости меня, молю…
И говорила мало, как я тебя люблю.
На память не спросила твой плюшевый жакет,
который ты носила не знамо сколько лет,
из чёрных штор советских, с подкладкой голубой,
он счастьем моим детским пропах насквозь —
тобой…
«Она на них взглянула и вдруг всё поняла:
родные к ней вернулись, кого давно ждала!»
И я ждала — вот этой ликующей строки:
у нашего порога стояли мужики,
мужья, отцы и братья, деды и сыновья —
как Родина, как мати, всех обнимала я:
«Так обними же, женушка, ты мужа своего,
прижми к груди ты, матушка, сыночка родного!»
Их невозможным счастьем охваченные,
мы
дышали тихо, часто
в тепле домашней тьмы...
Мир замирал посконный.
Лишь в тайнике порой
меж банок с самогоном шумел мышиный рой,
вертелся, грыз орехи, вершил дела свои...
А глубоко под стрехой шуршали воробьи.

***

за 5 лет мало что изменилось...

сплю в неправильное время ем серийную еду
на врученье разных премий не хожу и не пойду
редактирую японцев латышей перевожу
мне нельзя под ярким солнцем я в подвале посижу
под дождём бегу на встречу над статьёй сушу мозги
утро вечер утро вечер не видать в конце ни зги
в подлой мгле воспоминаний погибаю что ни сон
всем вредит излишек знаний алва томас эдисон
монитор компьютер клава не пойми на чём сижу
режу слева мою справа что-то белое вяжу
не себе подруге любе ей с любовью это да
песни пляски на ютюбе свёкла мойва хлеб вода
в гости шастаю без стука у меня торчит народ
hospitality фейсбука иногда наоборот
впереди пороги боли кровь наркоз сентябрь врачи
об одном прикрыть бы колю об одном молчи молчи
раздарила юбки платья сапоги цветы духи
барахло могу послать я налегке писать стихи
всё ж отрада хоть не надо но живёт любовь пока
где-то в подреберье града бьюсь как сердце у щенка
в пять рассвет молитва Боже дай мне силы всё снести
за окном идёт прохожий с горним пламенем в горсти

***

о "крови вспять"...


знаешь мама не так-то уж трудно дышать твой вопрос твой простой эпикриз
заставляет меня нежной ложью шуршать как обёрткой конфетки кис-кис
всё нормально я просто по жизни бегу ветром бьёт прямо в сердце беда
но к тебе хоть куда одним духом смогу без оглядки примчаться всегда
всё прекрасно я просто сбываться спешу вырвать сорных страданий траву
и поэтому так учащённо дышу и в метро задыхаясь реву
всё чудесно уж мне ли не знать в чудесах обретённый нечаянно толк
я бегу будто стрелка бежит на часах я бегу как обложенный волк
всё отлично и я достаю вентолин затянусь словно хлопну стопарь
и опять в добрый путь средь бензинных долин вечно странница вечно агарь
ой наташа опять тебе трудно дышать нет легко я свободно дышу
а как долго дышать только Богу решать я сама не дышать не решу
мама ты не поверишь но в астме есть свой непонятный здоровому смысл
механизм respiratio дарует сбой по сакральному замыслу числ
и тогда вспять идёт в венах кровь и вода обнимает до самой души
гибнут страны и вновь восстают без труда в странном мире очкастой левши
непрестанный восторг задыхаясь ловлю красным воздухом вужизнь пьяна
как же я эту камфору-осень люблю по судьбе медсестра мне она
я ещё подышу сухожаром степей ледяным керчаком полюсов
я ещё повдыхаю макушки детей гарь и прель среднерусских лесов
силу мая вберу в разветвления бронх по болгарской скитаясь земле
и вьетнамский пропахший тунцом хайдыонг и французский saveur божоле
мама я научилась ценить кислород только так через спазм альвеол
и дыханье с хрипящей вселенной рот в рот и взрывающий горло укол
через страх что последним мог стать каждый вдох так позорно в слезах и соплях
через то что одна лишь сама я и Бог видим в церебро-тайных щелях
нет не думай что ты виновата мой свет хоть на маково в чём-то зерно
ничего ничего в моей памяти нет что прощеньем не озарено
ты мне родина ты сокровенный исток с каждым днём всё сильнее любя
я в молитвы дочерней охранный платок нежно кутаю мама тебя
навсегда я дитя и по-детски чиста я у ног твоих вечно сижу
успокойся же
слушай
устами Христа
выдох-вдох

я дышу
я дышу

2013

***

Год назад написала...

* * *
лето дивное настало ураганы бури шквал
ну а мне всё драйва мало дайте мне девятый вал
надеваю я в обтяжку по-московски налегке
платье сшитое портняжкой в сычуаньском далеке
туфли фирмы ереванской с фурнитурой золотой
и в задоре меломанском в зал чайковского толпой
деликатно сносим двери сноба жмёт интеллигент
вот и кресло пять в партере вот и пафосный момент
пианист подвесил кисти миг и ну трощить рояль
ах кawai yamaha system ах штульрама шпрейц педаль
ах моцартовы пуанты бах ломец кардиограмм
ах финал субдоминанта от рахманинова нам
льдом небесным окатило жаром страстным обожгло
закрутило отпустило освятило унесло
что ж ты делаешь маэстро с бабской душенькой простой
вот последний взрыв оркестра не спеши mon dieu постой
подошла к нему танцуя и целуя говорю
я тебе денис мацуев пол-чёхочешь подарю
царства неба жизни мира пол-квартиры в пол-москве
не нужна в москве квартира ну во граде на неве
только будь мой свет со мною и от ночи до утра
пусть звучит как паранойя гениальная игра
но великий игровальник знаменитый мой кумир
стейвен вейденов начальник и бехштейнов командир
взял под локоть балерину не сказав ни бе ни ме
сел в роскошную машину и растаял в мокрой тьме
я же в ж..у маяковской об ином мечтать не смей
и гремел в башке лясковской «мiserere Deus mei»
вот измайловские сосны снова тёплый дождь идёт
вот и домик мой подсносный где меня ждут сын и кот
и пока нас реноваций мордор не сожрал живьём
без триумфов и оваций мы ещёнько поживём
просто так семейкой малой над струящей в ноль землёй
а в чайковского пожалуй больше я ни полтуфлёй


Воспоминание о детстве

Сводила скулы кислота
узорчатых, незрелых вишен,
был мамин оклик так излишен,
что застывал на сгибе рта:
НА — ТА...

Звенела лета глубина,
в ушах, в цветах, во всех сосудах,
непостижимо — но оттуда
неслось назад, достигнув дна:
ТА — НА...

Мне было пять, наверно, лет,
и я любила игры эти,
меня в саду на табурете
купала мама, плавал свет
на волосах и мокрой кофте,
простым движением одним
снимала пену, будто дым,
и воду пробовала локтем
веснушчатым
и золотым...

1976

***

Б. М.
ну давай раздадим по серьгам всем сестрам —
шлюхам честь возвратим а икру осетрам
и листву что в осенний подол сметена
возвратим на осину — не хочешь а на
эту косточку в съеденный персик вернём
шкуру — соболю пусть серебрится на нём
а из хлеба мы цельное вынем зерно —
где ты колос — держи ведь тобой взращено
да — ещё нужно донору сердце вернуть
не пристало стучать ему в чуждую грудь
а потом наконец возвратим твою жизнь
пулю вырвем из тела — и в ствол — подавись
тут-то выйдут разумцы меня просветить
мол нельзя ничего ничему возвратить
ни глазам моим слёзы ни слово глупцу
ни добычу в породу ни шерсть на овцу
ни утробу ребёнку ни солнцу тепло
ни умершему — им причинённое зло
и того кто ступил на безстудия путь
не догнать не обнять не позвать не вернуть
но я снова своё жестковыйная гну
я смогу
я верну

***


Мама


Я думала, что мама моя, давно забросившая всякое чтение, всегда приходившая в бешенство, когда я брала книгу в детстве, кричавшая: "Занимаешься ерундой (тут слово посильней)), иди лучше посуду вымой!" и всё такое - что она поймёт эти стихи, и ей не помешают ни отсутствие знаков препинания, ни "сложность" формы, ни другие препоны. Стояла у моего плеча, читала с компа, а потом говорит:
- Ты, Наташа, очень чувствительная такая у нас, ранимая... Не такая как я.
Я начала что-то объяснять, растолковывать ей текст, что помнишь, ты пересыпала посылки кис-кисом, чтобы банки с вареньем не побились, про карандаши и сервант, что до сих пор помню тот упругий дзыньк, про сорную траву и добрые плевелы, что давно простила всё то тяжёлое, что было между нами, а она меня обняла и сказала:
- Нэ трэба, я ж всэ понимаю...
Я зарыдала в голос прямо, целовала её ручки высохшие, маленькие...
Стоило ждать столько лет этих минут, этих слов, этих касаний...

* * *
знаешь мама не так-то уж трудно дышать твой вопрос твой простой эпикриз
заставляет меня нежной ложью шуршать как обёрткой конфетки кис-кис
всё нормально я просто по жизни бегу ветром бьёт прямо в сердце беда
но к тебе хоть куда одним духом смогу без оглядки примчаться всегда
всё прекрасно я просто сбываться спешу вырвать сорных страданий траву
и поэтому так учащённо дышу и в метро задыхаясь реву
всё чудесно уж мне ли не знать в чудесах обретенный нечаянно толк
я бегу будто стрелка бежит на часах я бегу как обложенный волк
всё отлично и я достаю вентолин затянусь словно хлопну стопарь
и опять в добрый путь средь бензинных долин вечно странница вечно агарь
ой наташа опять тебе трудно дышать нет легко я свободно дышу
а как долго дышать только Богу решать я сама не дышать не решу
мама ты не поверишь но в астме есть свой непонятный здоровому смысл
механизм respiratio дарует сбой по сакральному замыслу числ
и тогда вспять идёт в венах кровь и вода обнимает до самой души
гибнут страны и вновь восстают без труда в странном мире очкастой левши
непрестанный восторг задыхаясь ловлю красным воздухом вужизнь пьяна
как же я эту камфору-осень люблю по судьбе медсестра мне она
я ещё подышу сухожаром степей ледяным керчаком полюсов
я ещё повдыхаю макушки детей гарь и прель среднерусских лесов
силу мая вберу в разветвления бронх по болгарской скитаясь земле
и вьетнамский пропахший тунцом хайдыонг и французский saveur божоле
мама я научилась ценить кислород только так через спазм альвеол
и дыханье с хрипящей вселенной рот в рот и взрывающий горло укол
через страх что последним мог стать каждый вдох так позорно в слезах и соплях
через то что одна лишь сама я и Бог видим в церебро-тайных щелях
нет не думай что ты виновата мой свет хоть на маково в чем-то зерно
ничего ничего в моей памяти нет что прощеньем не озарено
ты мне родина ты сокровенный исток с каждым днем всё сильнее любя
я в молитвы дочерней охранный платок нежно кутаю мама тебя
навсегда я дитя и по-детски чиста я у ног твоих вечно сижу
успокойся же
слушай
устами Христа
выдох-вдох
я дышу
я дышу

***

Любовный эпос
Блиц-поэма

С места в карьер

О чём?
«Как все искусства — о любви».
Как героиню я ни назови,
она — Любовь
(по паспорту — Татьяна,
Алиса, Ольга, Рая, Гульнара,
Марина, Люсинэ — эт цэтэра)
и главная участница романа.
Её пример — наука для других?
Вот это вряд ли:
в милицейских сводках
мотив «любовь» соперничает с водкой
да с дикостью намерений благих.

Муж первый — по любви

С фигурой бога Аполлона
боец элитного ОМОНа —
таков Любашин первый муж.
Взяв приступом бордель подпольный,
он, в помраченье алкогольном,
объелся малолетних груш.
Ну ладно герпес или триппер —
никто б из органов не выпер,
бывает в боевых делах...
Но жизнь — короткий столбик воска:
золотовласка-спидоноска
спалила воина дотла.

Муж второй — от искусства

Пиджак с подбитыми плечами,
густые тени под очами —
таков Любашин номер два.
Недораспознанный врачами,
он ей стихи кричал ночами
и всяко разные слова.
Простой секрет шизофрении:
в какой глазок ни загляни ей —
всё вроде кажется тип-топ…
Зарезав Любиного папу,
поэт подался по этапу
и где-то в Ангаре утоп.

Любовник — без него никак

Да, он случается однажды
(навроде кори)
в жизни каждой
безмужней женщины.
Вотще
он покупал в кино билеты,
дарил цветы, таскал конфеты
и тискал в древнем «москвиче»:
хоть в счастье верилось ей слабо,
узнав, что у него есть бабы
в Рязани, Тынде, Воркуте,
в Торжке и в дебрях Барнаула —
она Ромео бортанула
руками, матом и… вопче.

Муж третий — надо, значит надо

Не до любви ей стало там уж.
«Я по расчёту выйду замуж!»
И был расчёт суров:
рабовладелец, жлоб в сединах,
скотина даже со скотиной
(он разводил коров).
На фермах не было убытков:
до распоследней тухлой нитки —
всё в дело, без затей.
И жизнь людей — под хвост коровий:
угробил Любино здоровье
и шанс иметь детей.

Эпилог, почти эпитафия

Кружась под дворовой осинкой,
она одна гуляет с псинкой,
закутанная в шаль,
глядит в соседские коляски…
А по ночам под телесказки
пьёт, пьёт, глуша печаль.
Вам жаль её?
Мне жаль.

От автора

О вечный эпос жизни личной,
столичной или нестоличной,
(в сердцах отличий нет)!
Почти в формате сериала
я этот опус написала
поскольку я — поэт
хоть и вселенского масштаба,
но, как и Люба — просто баба
прискорбно средних лет…

***

Я не хочу чужих святынь,
Свои обеты не нарушу —
И мне переполняет душу
Неизъяснимая полынь.
О. Мандельштам

Полынь цитварная, цветы обоеполые!
О, как манит меня твой запах дарминоловый,
плывёт, пьяня, средь сырдарьяловых долин
сесквитерпеновый лактон твой сантонин.
И вдоль полей — полынь, и вдоль песков — джунгарская,
кивая цацками соцветий, nutans царская,
свои владенья расширяешь, войско высеяв,
дочь Эукариота, Артемисия!
И меж белёных хаток на Черкасщине,
где кровный род мой, прекращённый от «покращення»,
растил детей на землях предков, где отныне —
лишь дым емшановый клубящейся полыни.
Полыну в край родной, вдохну — и с плачем заячьим
в ладонь полынную уткнусь... а чем — не знаю, чем:
бедой последней или детскою обидою.
Впитай печаль мою, трава солянковидная,
абсента, вермута, тархуна кровь зелёная,
терпенья терпкость, в бочке мира растворённая…
Полынь — любовь моя, другой уже не надобно,
ты и постель, и платье вдовие, и снадобье,
что пить-не выпить мне теперь до края дней:
чем горше —
тем
воспоминания сильней...

***

Христос заходит в спящую деревню
дома под крышу снегом занесло
а брат дурной подначивает зло —
"мала спытай у Бога скока времня"

меж нами невозможен диалог —
закутываюсь в хустку с петухами
и как мешочек с детскими грехами
послушно выпадаю за порог

я маленькая да мне может пять
совсем одна под черно-звёздным небом
и лишь одно значенье слова треба
могу умом и сердцем понимать

мне брат велит — так надобно идти
и это треба без обид прияти
в сакральном смысле важном для дитяти
ответ найти и брату принести

метель затихла белые коты
сугробов посвернувшихся клубками
мне светят вслед янтарными зрачками
и греют пузами подземные бурты

людей не видно спит усталый люд
так уработались на личном и колхозном
на то й зима чтоб дрыхнуть в коматозном —
едят во сне и беспробудно пьют

что значит время и какое мне
принадлежит где я жила когда-то
и сколько нужно этой штуки брату
деревне городу и всей моей стране

о мир без цифр кружала белизна
снежинки сыплются часы минуты годы
по хустке катятся горошки углерода
алмазы или слёзы кто их зна

но вдруг шаги — и понял брате ты
хрустит ли снег у Бога под ногами
и час узнал — и поспешил кругами
туда где несть о числах суеты

а мне
какое время здесь моё
когда я мучаясь от боли жажду света —
нет на земле целебного ответа
как воска нет в хвалёном мумиё

но верит сын в молитвы торжество
и побеждает мой хранитель ревний
не говори мне Боже «скока времня»
ночь на седьмое
скоро
Рождество

***

В защиту Марфы

Для того чтоб Мария молилась, какая-то Марфа
ведь должна прибирать её келью и воду таскать,
доводить её ризу до снежности девственной парфы,
натирать полиролем изгибы трибрусовой арфы
и напевам, направленным к Господу, рукоплескать.

Чтобы свечи и ночью и днём грели душу и веру,
Марфа, глаз не смыкая, лелеет пчелиный уют:
чистит ульи, зимой утепляет тряпьём и фанерой,
изгоняет клещей, воскуряя фольбексову серу...
Дым глаза выедает, по темени трутни снуют!

Посадить, возрастить и собрать урожай — Марфа, ну-ка!
Пред Мариями выи склоняют драконы и львы,
но дракон не нажарит блинов, лев не выточит тука,
не навяжут они витаминных косищей из лука...
Ведь и праведных чрева без пищи страдают, увы.

А Мария всё молится, руки красиво сложила.
Что ж я плачу, свои — в дутых венах — к грудине прижав?
Разве есть в том вина, что всю жизнь я любимым служила
до горба, катаракты, артроза и мления в жилах,
созидая одну из прекраснейших в мире держав?

Мир на марфах стоит — что ни день его здания хаос
мы приводим в порядок, любви исполняя устав,
чтобы зрел для Причастия солнцем насыщенный чаус*,
чтобы хлеб благодатный, нам данный Христом чрез Эммаус,
частью Тела Его укреплял наш витальный состав.

Я работы раба — не пророк, не боец, не избранник,
и когда я умру, завершив трудовой круг латрий,
я в торфяник уйду, нет, точнее — в астральный марфяник,
в тот питательный слой, где сквозь райские травы и стланик
возрастают прекрасные лилии чистых Марий...

Так и что ж тут рыдать, напуская на сердце остуду:
всяк свою должен ношу нести и страданья скрывать.
Только чу! — место есть и в моей жизни малому чуду —
слышу звон незатейливый: моет Мария посуду.
Значит, время и Марфе пришло на молитву вставать!

***

на предынфарктном переломе марта читая толле чтоб его экхарта я посмотрела в чёрное окно
ещё таились в ямах змеи снега но нежный луч кленового побега вдруг стукнул в сердце стылое давно
ах снова жить по этой тонкой ветке бежать на волю из постылой клетки грудной родной одним дыханьем стать
срывая с жизни ярлыки и прайсы рвануть не слыша криков оставайся я разрешу тебе раз в день летать
и победив цунами бури штормы познав любые виды мыслеформы вернуться вновь в телесное домой
лишь потому что пробудившись в восемь ой где ты мама сиротливо спросит мой сын весенний лист кленовый мой

12.03.19

***

* * *
ты причастна скажет мне следак потому что надо было тихо
рвать паррезий дерзкие шутихи — ты ж как дура бах да перебах
по уму-то глянь как дельный люд — там понизит ставки там повысит
то змеёй прикинется то рысью чередует встык подачу блюд
говорила ж мама — твой генсек — про народ и партию едины
сочиняй про горы да равнины где так вольно дышит человек
вон кишит литературный кич суммой мелких личностных редукций
на мотив средневековых дукций прославляя деньгоносный бич
как-то ж крутится литературный мир вкруг шеста метрической системы
с теми спляшет с теми выпьет в тему
все стреляют
ты содержишь тир
ты спалилась только прах внутри скажет проницательный сотрудник
расстегнув кевларовый нагрудник — так что не увиливай не ври
у тебя преступные глаза — рыкнет он к столу нагнувшись близко
что тебе срока рецидивистка хоть расстрел всё красная роса
ты же словом горло распороть можешь без труда единым махом
запахни верижную рубаху затаи обугленную плоть
это для свидетелей поэт — небожитель с умилённым рылом
для чужих — а ты пыльцой да пылом попитайся пару тысяч лет
похлебай баланды до ку-ку аж пока от пыток не сомлела
хоть и в виде бабы твоё тело но ответ держать как мужику
ты и так уже который год для людей всего лишь тень на тюле
корчишься перед компом на стуле сквозь который жизни ток идёт
ну давай подпишем протокол сознавайся честно в соучастье
ты причастна к этому несчастью
или к счастью
это как кому

22.03.19

***

несёт меня лиса за синие леса
вот взлётная под хвост пропала полоса
и далеко затих прощальный вывой пса
лишь чьи-то голоса
по имени зовут и тянут руки вслед
и за лисой бегут почти полсотни лет
куда там — лишь горит над миром рыжий свет
меж альфов зет и бет
как мысленный клубок нечёсана лиса
воняет зверем бок и прочи телеса
но между звёзд глядят наверх за небеса
лисиние глаза
то в девичьих мечтах бредёт как в киселе
а то сквозь вражьи сны по красно-чёрной мгле
а то хлебнёт весны и так навеселе
спускается к земле
а там — помилуй Бог аж забивает вдох
как из мешка горох не разберя дорог
по морю поплывох по скалам поскакох
пожар переполох
креплюсь я аж трещит завязка на пупу
пью горькую рапу ем снежную крупу
да отгоняю прочь охотницу скопу
кыш злыдня зашибу
вот так вокруг себя пространствие сгустя
горит мое життя и лисее життя
а я обняв огонь как малое дитя
играюсь атятя
ах сказка кицунэ лисковская родня
шальное айнэнэ хмельные ячменя
тащи же то в зубах то лапами примня
как лялечку меня
давай лети лиса игренева краса
пылают позади и горы и леса
обманные моря да алы паруса
бумага словеса
всё обратится в прах в том не моя вина
что всё пожрёт огонь и лишь она одна
акосна
в Палею былинно внесена
лисица купина

акосна (старославянск.) - неуязвима
рапа (старославянск.) - крепкий солёный раствор

19.03.19

***

акме

а мосэнерго пусть кусает кулаки

мне лампа ни к чему когда пишу о Боге
исходит кровный свет из скрюченной руки

и тает боль во тьме как ром в горячем гроге


бежит по пальцам ток пронзая плоть листа

и сами по себе в венки плетутся звуки
и падает платок задев гвоздочки рта

на них мой вечный смех распят в весёлой муке


декабрь страх струит а я ещё жива

врач говорит акме и я почти не плачу
а на столе стоят изюм и пахлава

и я в своём уме а ведь могло иначе
подруга соломон вещает всё пройдёт

поспи и организм вберёт режим привычный


ну здравствуй цитрамон помятый патриот

последний эвфемизм убогой жизни личной
и правда может быть уж так в дугу вдвоём

варить на кухне суп и по аптекам шарить


под ручку обходить ближайший водоём

и средь отхожих куч шашлык на шпажках жарить
и спорить кто важней из двух российских глав

ты водкой чаем я упорно гробить почки


и до скончанья дней мотаться в мирослав

оршанские края припёка под опочкой
где подоткнув подол с рассвета дотемна

на грядках пропадать в батрачках у свекрухи


и видеть как гниёт от ходжкина она

пытаясь залатать прорехи в утлом духе
а после через ад больничных стен пройдя

рыдать да хоронить то эту то другого


и видеть Божий мир сквозь решето дождя

и у собак искать сочувственного слова
так нет же нет не сметь к смиренью путь иной

я выберу опять ведь для меня не ново


сквозь буерак переть и смерть ловить спиной

и прикрывать главу дерюгою терновой
и представлять мейнстрим в юродивых стихах

тем для кого писать лишь способ делать деньги
и видеть райский крин в дырявых лопухах

и по-вьетнамски выть и по-пермяцки веньгать


и сложенный крестом хохляцко-польский пых

хранить под рушничком на дне старинной скрыни
я в семьдесят шестом отстала от своих

и там моя любовь осталась к Украине


уходит жизнь друзья и я

зажав в горсти признаний вам в любви проросшую пшеницу
кладу их как залог другого бытия

за русского письма вселенскую божницу

акме (мед.) - высшая точка развития болезн

***

не крестись понапрасну распался на части твой крест
гол стоишь лыбишь рожу и зря не для блуда ты гол
шкуру снять надо тоже айда возлагайся на стол
глянь сверкают наточены востро для дела ножи
будет больно а ты поори остриё полижи
попроси-ка пощады как помнишь просили тебя
ну а мы похохочем смешно же ведь правда ребя
боль твоя даже тысячной доле поверь не равна
той что сердце ребёнка стерпело испило до дна
вот и всё ни рукой ни ногой не махнуть не сбежать
под землёй исполнять тебе вечно команду лежать
ох от страха обгадился мерзко визжишь как свинья
это так и должно быть всё так и задумала я
вот идёт твой палач раздвигая последнюю тьму
подымите мне веки он скажет
и я подыму
2014·
***

пусть сегодня будет это...

* * *
прядёшь сестра сердешная пряди невестный саван из виссона будет прочен
храни заветное на вянущей груди что там деметры рай сосредоточен
а может гестия подкинув дров в очаг кровь насыщает кориандром пряным
а может гера на неженственных плечах коровью шкуру приживляет к ранам
а ты прядёшь и ждёшь вернётся он вотан ван гог неважно агамемнон
иван царевич агасфер наполеон ах одиссей ну что ж пусть будет всем нам
один который возвратится одиссей такой весь верный преданный такой весь
один достойный похвалы из своры всей что не о нём напрасно беспокоюсь
прядёшь сестра а может хватит прясть разок-то пнуть и хруснет в кроснах рама
и распрямится скрюченная пясть и в кои веки спину держишь прямо
и утро вдруг свободой опьянит и снова молодость танцуй в ладоши хлопнет
и над итакой орион в зенит и так терпение ткачихи пенелопнет
что вдруг узришь вокруг огромный мир узлов лишённый тех что в брачных узах
как жалок твой поверженный кумир нет правды милая в соломенных союзах
ему теперь паршиво дураку до смерти тыркаться по свету одиноко
уж ты поверь я знаю что реку урви ребро его возьми за зуб за око
я знаю способ коим бабы на руси да и в элладе пресекали боль-нудоту
ты нить судьбы принаклонившись откуси сплюнь да забудь в красильную субботу
ребро же в ямку-память закопай за огородами где заросли полыни
а в воскресенье в Божий храм ступай пусть Милосердный грех из плоти вынет
ведь так и я убогая ждала ткала покров на смерть в окошко глядя
и каждый день через дыру стекла жизнь утекала в склянку чёрной ляди
что наткала за двадцать с лишком лет в слезах за месяц в клочья разорвала
лишь на полу остался светлый след там где лежали волны покрывала
в его узоры двадцать лет вплелось рождения и смерть детей и муки
по нитям вен рудой перелилось через мои натруженные руки
и седина пробилась под платком но я не сдамся я стальной заточки
и снова по ночам стучу утком и тку судьбу рядочек за рядочком
не рвусь доказывать кому-то чья возьмёт и тратить время на пиары да раскрутки
суровых нитей сложен переплёт но прост рисунок крест да незабудки
я не играла в жмурки со свинцом ища стволом «десятку» перикарда
и обручальным кинула кольцом не в спину в прорву ближнего ломбарда
чтоб проездной и завтрак на столе чтоб по квитанциям ремонты да аптеки
чтоб хоть на дыбе хоть на костыле но с вами люди Божьи человеки
пусть будет всё что суждено стерплю дождусь внучков и буду им пригодна
в тех растворюсь кого без лжи люблю сольцы пучком в большом котле народном
хочу со всеми пережить беду ведь ничего с Христом уже не страшно
доверьтесь мне и я не подведу на пашне в шахте на молитве в рукопашной
я не предам не покорюсь врагу не оробею что бы ни случилось
так много я пока ещё могу но только праздновать простите разучилась
хотя умела вот ещё вчера бойчей была да погорластей поокруглей
так чтоб с салютами да с криками ура сегодня прошлые уже не греют угли
а если в дальний монастырь так взяли б хоть готова рада буду с потрохами
столь тяготит повапленная плоть тошнит душа обременённая грехами
послушницей нет трудницей скорей чтоб истребить остатки непокорства
дурман обиды гордости пырей прочь прочь из сердца и из стихотворства
вот где б воспрясть и воздухом иным дыша найти замену вентолину
и прясть без устали раппортом уставным для стихарей да куколей тканину
а напоследок мне б такой воздух создать нетленный образ плащаницы
чтоб в нём таился сокровенный дух разверзший стены запертой гробницы
да осеняя землю голубок парил бы над потиром легкокрылый
и вот туда б воткать последний вздох вплести своё последнее помилуй

11.04.19

***

ко мне приходит массажист
широкоплеч он и кряжист
лицо его усато и лапы волосаты
и в дом любой войдя едва
он подвертает рукава
работает как вол он —
хлеб массажиста солон
он умных книг не знал пока
зато с умом намнёт бока
чтоб вы могли в парео
на пляж ходить форево
он мял толстушек не всегда —
чуб чёрный на груди звезда
в земле в глубокой шахте
стоял мужик на вахте
тяжёлый труд почётный труд
во глубине сибирских руд
но впёрлась перестройка —
поголодай герой-ка
и вот шахтёр пенсионер
на новый крутится манер —
жена на том уж свете
но бестолковы дети
один позор сказать артист
бездельник голь и жопосвист
другая — активистка
и тоже жопосвистка
а внуков жаль — хотят они
любви и ласки от родни
а деда — и за папу
пока есть сила в лапах
и за мамашу что опять
ушла под Кремль протестовать
бельё не постиравши
не выспавшись не жравши
так дед шахтёр попал в Москву
где я по случаю живу
и ходит по жилищам
и добывает тыщи
столичных не щадя телес
приводит нас в нормальный вес
чтоб стать старушкой стройной
и я — в замес забойный
четыре уж кэгэ тю-тю
и он пыхтит и я пыхтю
идёт отдача туго
измучили друг друга
потом конечно пьём чаи
и судьбы сложные свои
помалу открываем
за тёплым караваем

06.08.19

***

лето дивное настало ураганы бури шквал
ну а мне всё драйва мало - дайте мне девятый вал
надеваю я в обтяжку по-московски налегке
платье сшитое портняжкой в сычуаньском далеке
туфли фирмы ереванской с фурнитурой золотой
и в задоре меломанском - в зал чайковского толпой
деликатно сносим двери сноба жмёт интеллигент
вот и кресло пять в партере вот и пафосный момент
пианист подвесил кисти миг - и ну трощить рояль
ах кawai yamaha system ах штульрама шпрейц педаль
ах моцартовы пуанты бах ломец кардиограмм
ах финал субдоминанта от рахманинова нам
льдом небесным окатило жаром страстным обожгло
закрутило отпустило освятило унесло
что ж ты делаешь маэстро с бабской душенькой простой
вот последний взрыв оркестра - не спеши mon dieu постой
подошла к нему танцуя и целуя говорю
я тебе денис мацуев пол-чёхочешь подарю
царства неба жизни мира пол-квартиры в пол-москве
не нужна в москве квартира ну во граде на неве
только будь мой свет со мною и от ночи до утра
пусть звучит как паранойя гениальная игра
но великий игровальник знаменитый мой кумир
стейвен вейденов начальник и бехштейнов командир
взял под локоть балерину не сказав ни бе ни ме
сел в роскошную машину и растаял в мокрой тьме
я же - в ж..у маяковской об ином мечтать не смей
и гремел в башке лясковской «мiserere Deus mei»
вот измайловские сосны снова тёплый дождь идёт
вот и домик мой подсносный где меня ждут сын и кот
и пока нас реноваций мордор не сожрал живьём
без триумфов и оваций мы ещёнько поживём
просто так семейкой малой над струящей в ноль землёй
а в чайковского пожалуй больше я ни полтуфлёй

15.08.19

***

буйно мальвятся глицинятся
палисадники в пыли
захолустье город винница
подбрюшинница земли

там в зачуханной гостинице
растрепала я венок
ты холерик я сангвиница
ты валерик я ленок

притаившись в этом сгибчике
(фиг с глонасса разглядишь)
щёлкнул ты застёжкой лифчика
плакал сломанный кондиш

как мы лакомились вишнями
виновато рдели рты
и слова такие лишние
говорил мне в грудку ты

мол смешная я затейница
мол жениться бы на мне
но на винницких не женятся
при живой в москве жене

ах ромео мой плешивый мой
помню счастья терпкий вкус
и шампанское паршивое
и растресканный арбуз

нынче месяц половинится
ночь на юге голуба
позабыть тебя бы винница
да выходит не судьба

нет вины но что ж так клинится
память в форме острия
завтра дочка именинница
винничаночка моя

12.08.19

***

ИЕРОМОНАХ РОМАН

А на этой земле никому не успеть.
Богатящийся много оставит,
Ублажаю тебя, сотаинница Смерть,
Ублажаю живыми устами.

Если Ты избавляешь от больших утрат,
Если всяк пораженьем помечен,
Слава Богу, никто не вернётся назад,
Слава Богу, никто здесь не вечен.

Всё не наше кругом, всё чужое окрест,
Не сродниться нетленному с тленом.
Вот и рвётся душа из земных этих мест,
Тяготясь кратковременным пленом.

Загостилась она. Не пора ли домой?
Покаянье спровадит в дорогу...
У исхода явися, Хранителю мой,
Тих и радостен, буди подмогой.

22.08.19

***

я — та ещё этнографическая глина
основа жизнедавчего кувшина
где примесей кровавых до хрена
кружит по венам корогод старинный
шопен даёт дрозда шампанским винам
шевченковская пляшет катерина —
и не она поверьте мне одна
ах в дерзкой юности мечтала я бывало
что я губастенький потомок ганнибала
и гены гения в кудрявой дээнка
как диво-лебеди сплетясь любвеобильно
слова лабают сладостно-лабильно —
а мне на мозг как бы на кнопочки в мобильном
лишь нажимает некая рука
глубок недуг но лечится — отчасти
настоем горьким одиночества в несчастьях
наждак потерь опять же дружбы криз
да капельницей лет — родной сестрою
часов песочных что ночной порою
секунд икру — чуть я кувшин раскрою —
с созвездий осетриных мечут
вниз
и что бы мне не насладиться жадно
икринкой каждой рыбно-виноградной
в надтреснутый кувшин набрать вина
упиться вусмерть куражом весёлым
и дышащим в затылок новосёлам
в крови которых спрайт да пепси-кола
устроить — разбегайтесь вот она
но нет —
я всё в слова
переливаю
жизнь отдаю —
и снова оживаю

***

в юродской простоте с улыбкой на губах
вишу я в пустоте сижу я на бобах
то душу подлечу — она и не болит
то к солнцу подлечу — оно и не палит
зимой — земля манит а небо — по весне
но всякий дерзко мнит что знает обо мне
и правду и враньё и вдовие вытьё
и явное житьё и тайное моё
а мне-то — от корней до маковки с птенцом —
самой всегда слышней — за сердцем за лицом
гул пламени стоит от ночи до зари —
так дерево горит бывает изнутри
оно как человек — сквозь нестерпимость мук
хотя б один побег любви пробьётся вдруг
хотя б один листок окрасит хлорофилл
хотя б один цветок да будет миру мил
прозрения и боль страданье и грехи
всё вздето на глаголь всё отдано в стихи
огонь уж плавит плоть истлел телесный слой
увраж раскрыл Господь
читатель главный мой

08.11.19

***

К столу крепился тёплый диск
от маленькой настольной лампы,
к её краям, как к краю рампы,
стекался свет...
Прекрасный риск
был в колдованьи первородном.
Входил большой и грустный зверь
и отворившаяся дверь
тянулась
за больным
животным...
Над гостем наклонялся друг
и находил,
что зверь — собака.
Издавши что-то вроде квака,
она влегала в света круг
и крепко засыпала вдруг...

Увидев в том хороший знак,
поэт, познавший озаренье,
чем кончится стихотворенье
и сам пока ещё не знал.
Жена поэта за стеной
шуршала платьем
и вздыхала.
Как лампа слабого накала
светяся нежностью...
«Бог мой!» —
она привычно бормотала,
вязала кружевную шаль
из пряжи мягкой, как печаль,
и жизнь
как вечер
коротала...

Предгрозовой поэт
был чист.
Сквозь сердце молния летала
словно иголка из металла
сшивая руку, ручку, лист —
и час настал!

Он отпустил
бумажных птиц на нитке взгляда
и постепенную прохладу
в окно раскрытое впустил.
Он поднял руки — и запел,
закинув голову,
как птица
(в ней ключ к мелодии — ключица),
успел подумать...
И взлетел.

Враз руки размахнув крестом,
ногами белыми мигая,
летел поэт.
Под ним, пугая
дыханьем в месиве густом,
спала столица.
И в пазах,
отверстиях, изгибах, ямах,
канавах, сновиденьях, драмах,
коленях, душах и глазах —
стояла ночь.
Летящий в ней
плыл, раздвигая мокрый воздух,
и сложный, как работа мозга,
петлился путь среди огней...

И так, летая и виясь
в обличье человечьей птицы
он познавал астрал столицы,
ища меж ней и небом связь.
Поэт манил перстом Луну,
как Клавдий грешную Гертруду...

Собака подошла к окну
и молча привыкала к чуду.

«Я не вернусь! Я не хочу!» —
кричал поэт, паря над миром...

Жена, закрыв на ключ квартиру,
летела к ближнему
врачу.
И врач безумца возвращал,
кольнув иглой, в родное лоно
(он был больными избалован,
но боль на время прекращал...)

Собаку удивлял визит
врача, и что хозяйка плачет:
Летает — ну и пусть!
Собачий
дух
сквозь созвездия сквозит...

И там, где стая Гончих Псов
хвостами машет всем приветы,
собака встретилась с поэтом,
открывшим опийный засов,
они смеясь: как мир шизов! —
рванулись ввысь
навстречу свету,
беседуя про то,
про это,
своих не слыша
голосов...

1981 г.

***

в доме пахнет вкусным тестом ёлка птичка на окне
значит вновь приятным местом повернулась жизнь ко мне
не звонит давно вражина не болит почти спина
распрямляется пружина разрушается стена
полной грудью задышала через столько страшных дней
только вдруг под сердцем жало что ж рази Тебе видней
если надо пострадаю обдеру с душонки ржу
втихомолку порыдаю кофемолку заряжу
отразясь в напитке вредном говорит со мной звезда
языком своим дискретным нет-нет-нет и да-да-да
нет-нет-нет возврата к прежним мыслям чувствам голосам
сдуло ветром центробежным утащило к небесам
да-да-да нелёгкой воле одиночеству в миру
и смирению и боли и молитве поутру
и тому кто мне растрёпке жизнь спасая в сей момент
наготове держит в стопке мутный корвалол абсент
разгоняет заморочек блажь несносных мне самой
мой сыночек мой блиночек ангел милоликий мой

2015

***

Христос заходит в спящую деревню
дома под крышу снегом занесло
а брат дурной подначивает зло —
"мала спытай у Бога скока времня"

меж нами невозможен диалог —
закутываюсь в хустку с петухами
и как мешочек с детскими грехами
послушно выпадаю за порог

я маленькая да мне может пять
совсем одна под черно-звёздным небом
и лишь одно значенье слова треба
могу умом и сердцем понимать

мне брат велит — так надобно идти
и это треба без обид прияти
в сакральном смысле важном для дитяти
ответ найти и брату принести

метель затихла белые коты
сугробов посвернувшихся клубками
мне светят вслед янтарными зрачками
и греют пузами подземные бурты

людей не видно спит усталый люд
так уработались на личном и колхозном
на то й зима чтоб дрыхнуть в коматозном —
едят во сне и беспробудно пьют

что значит время и какое мне
принадлежит где я жила когда-то
и сколько нужно этой штуки брату
деревне городу и всей моей стране

о мир без цифр кружала белизна
снежинки сыплются часы минуты годы
по хустке катятся горошки углерода
алмазы или слёзы кто их зна

но вдруг шаги — и понял брате ты
хрустит ли снег у Бога под ногами
и час узнал — и поспешил кругами
туда где несть о числах суеты

а мне
какое время здесь моё
когда я мучаясь от боли жажду света —
нет на земле целебного ответа
как воска нет в хвалёном мумиё

но верит сын в молитвы торжество
и побеждает мой хранитель ревний
не говори мне Боже «скока времня»
ночь на седьмое
скоро Рождество

***

Мамочке

Знаю, знаю, где моя Родина,
где черно загустела смородина,
где синеет до неба дельфиниум —
сиди, думай, при чём тут дельфиний ум!
Выйдет мама босая: по садику
то собаки несутся, то всадники,
что-то сдвинулось, видно, во времени:
то бандеровцы ходят, то древние,
кто с копьём, а кто с лазерной пушкою,
кто-то наг, кто-то в шубе с опушкою…
Мама машет: «Мэни всэ до Нобэля!
Тут щодэнь такэ писля Чорнобэля!»..
И опять — поливать да пропалывать,
сорняки казнить, цветы жаловать…
А хрущи гудят меж берёзами!
Роз в капусте куст ярко-розовый:
ах ты ж роза, капустная рожа,
ах, капуста — зелёная роза!
Вот и я стою, кверху донышком,
осеняема сладостным солнышком,
у клубники усы обрываю
и на весь огород распеваю —
ну куда там Ротару! — коронную,
про «чаривную» руту червонную…
За забором солдат, в ноги раненый,
стоит, слушает, одурманенный,
во всю грудь — ордена на колодочке,
а в глазах — тоска по молодочке!
А за ним, вон, какой-то монголовый
уже ладит стрелою мне в голову…

***


Свернуть