25 апреля 2019  06:01 Добро пожаловать на наш сайт!
Поиск по сайту

Глазами журналиста и актера

 

 

С. В. Рацевич 


(Из виденного и пережитого)

 

Гости на Нарвской сцене


28. Н.И. Мерянский.    

 

На улицах Таллина (Ревеля) в 1920 году появилась фигура, сразу же обратившая на себя внимание.   Высокого роста старец с копной длинных седых волос, чисто выбритый, в очках с золотой оправой на длинном орлином носу, он постоянно появлялся на всех русских и эстонских спектаклях, не пропускал концертов, юбилеев, бенефисов. Перед ним были открыты двери всех театров и концертных залов. Ему отводилось почетное место, как дорогому и желанному гостю.   То был "дедушка русской сцены", как его именовали в актерских кругах того времени, 74 летний Нил Иванович Мерянский (Богданович), не по годам живой, жизнерадостный, избегавший одиночества, стремившийся быть на людях, в обществе актеров, деятелей искусств.   25-летним молодым человекам вступил он в труппу Александринского театра в Петербурге (ныне театр им А.С. Пушкина), играл с такими корифеями русской сцены как Савина, Варламов, Давыдов. Чрезмерно интересуясь политикой, бывая частым гостем среди рабочих, Мерянский обратил на себя внимание полиции, которая предписала ему в кратчайший срок покинуть столицу.   Он обосновался в городе Новгороде. Одновременно с актерской работой в Новгородском драматическом театре, Мерянский занялся журналистикой, вскоре став редактором-издателем газеты "Старорусский листок". За подписью "Заноза" он помещал фельетоны в петербургском юмористическом журнале "Стрекоза". От его острого сатирического пера не ускользали неблаговидные поступки распоясавшегося новгородского генерал-губернатора, который своими реакционными действиями по наведению аракчеевских порядков в губернии наводил ужас и страх на население.   Мерянский написал на ставленника царской власти фельетон в журнал "Стрекоза" и, как обычно, подписался "Заноза".   Губернатор рассвирепел и стал дознаваться, кто автор фельетона, пригрозив жестоко с ним расправиться.   - Эту занозу я быстро вытащу! - объявил он во всеуслышание, но ничего не сделал, благоразумно решив не раздувать тлеющие искры народного гнева.   В Эстонию Мерянский приехал в качестве официального представителя всероссийского театрального общества защиты актерских прав. Кроме того, он хотел встретиться со своими дочерьми, одна из которых работала на сцене Русского драматического театра, другая была арфисткой в симфоническом оркестре оперного театра "Эстония".   В то время, когда я работал клепальщиком на постройке Нарвского железнодорожного моста на Русско-Балтийском заводе, в Таллине появились объявления, приглашавшие молодежь вступать в театральную студию Н.И. Мерянского. Меня это заинтересовало, тем более, что по вечерам я был свободен и мог с пользой для себя использовать досуг.   Занятия у Нила Ивановича происходили почти каждый вечер. Готовили отрывки из произведений Островского ("Правда хорошо, а счастье лучше", "Поздняя любовь", "Бедность не порок"), читали стихи русских поэтов-классиков, занимались этюдами. Преподавание велось с расчетом готовить молодежь к выступлению на сцене и на эстраде, интересно, разнообразно, причем Нил Иванович Мерянский умел каждого увлечь не только спецификой занятий, но и интересными беседами из своего богатейшего багажа жизненного и сценического опыта.   За четыре месяца пребывания в студии я искренне полюбил Нила Ивановича и он отвечал взаимностью. Прощались тепло, в полной уверенности, что скоро встретимся.   И встреча состоялась летом 1928 года в Светлом парке Усть-Нарвы. Он меня сразу узнал. По-русскому обычаю трижды облобызались. В первую очередь я, конечно, поинтересовался его здоровьем. Узнал, что чувствует он себя не плохо, только зрение ослабло и поэтому не всегда узнает встреченных знакомых. В то лето я часто бывал в курорте и постоянно гулял с Нилом Ивановичем, который, опираясь на мою руку, просил говорить о тех, кто с ним здоровался и кого он, по слепоте, не мог узнать. По этому поводу вспомнился забавный случай.   Гуляли мы с Нилом Ивановичем по пляжу, довольно медленно. Нам шли навстречу и обгоняли довольно много общих знакомых. Некоторых из них Нил Иванович узнавал, о других говорил я. Прошла молоденькая симпатичная дама, соседка по комнате в пансионате "Фридау", где остановился Мерянский. Она поздоровалась с Нилом Ивановичем и быстро прошла вперед. Когда она исчезла из нашего поля зрения, Нил Иванович остановился и с досадой сказал:   - Степа! А ведь у неё красивые ноги!   Я не мог не рассмеяться и ответил:   - Дорогой Нил Иванович, давно ли вы жаловались, что не видите встречных знакомых, а тут вдруг разглядели кривизну ног у такой интересной особы!   Заразительно, по-стариковски с хрипотцой, он рассмеялся и ответил:   - Ну, что-то же, я должен рассмотреть!   Правление Нарвского русского театра давно мечтало пригласить на гастроли Нила Ивановича сыграть роль Осипа в пьесе Гоголя "Ревизор". Нил Иванович дал согласие на выступление в день своего рождения 14 февраля 1931 года, когда ему исполнится 85 лет.   К этому спектаклю готовились тщательно и заранее. Коровайков писал новые декорации. Шились новые костюмы, готовились парики.   В спектакле играли А.А. Гарин (Хлестаков), А.В. Чарский (Городничий), Н.И Мерянский (Осип), А.И. Круглов-Тригорин (Шпекин), П.А. Карташев (Земляника). Бобчинского играл я.   "Ревизор" в Нарвском русском театре первый раз был показан десять лет назад в 1921 году. Разве мог я себе представить, изображая в толпе статистов одного из купцов, пришедших с жалобами на городничего к Хлестакову, что на этой же сцене через десять лет буду играть с маститым Нилом Ивановичем Мерянским, да еще в такой выигрышной роли Бобчинского.   Театр "Выйтлея" переполнен. Билеты все проданы. Нил Иванович приехал в театр задолго до начала спектакля. Актеры помогли ему одеться и загримироваться.   Когда он вышел на сцену, загримированный Осипом, публика поднялась со своих мест и стоя устроила бурную продолжительную овацию. Из зала доносились крики:   - Слава дедушке русской сцены!   - Браво, Нил Иванович!   - Многая лета Нилу Ивановичу!   На следующий день газета "Старый Нарвский листок" дала подробный анализ спектакля и роли в нем Нила Ивановича:   "... итак, в отчетном спектакле роль слуги Осипа исполнял 85 летний гастролер. Грешно и неуместно подходить с какой-либо критикой к игре деда-актера. Наш долг склониться перед убеленным сединами старцем, горячо благодарить за участие в спектакле и удивляться его юношеской энергии".   Собираясь домой, зашел в гримерную, попрощаться с Нилом Ивановичем. Он сидел, тяжело облокотившись на гримерный столик и как будто бы дремал. На лице со снятым гримом заметны были следы сильного переутомления. Увидав меня, он едва слышно проговорил:   - Степа, ты не уходи без меня. Проводишь до гостиницы...   Ждать пришлось долго. Каждый актер, перед уходом из театра, считал своим долгом зайти в гримерную к Нилу Ивановичу, лично попрощаться, поблагодарить за игру, приезд в Нарву и пожелать доброго здоровья.   Когда мы выходили на улицу, театр уже опустел. Нилу Ивановичу идти было трудно. Он все время опирался на мою руку, часто останавливался, отдыхая. Ночную февральскую тьму прорезал неясный свет ночных фонарей. Мела поземка. Скользкие панели покрывал только что выпавший снег. Со стороны железнодорожной станции пронзительно одиноко раздавались гудки маневровых паровозов. В пути Нилу Ивановичу вспоминал сыгранный спектакль:   - Молодец Гарин! Какой он очаровательный Хлестаков! Люблю Жукову за её большую культуру, проникновенную игру. В любой роли хороша, истинная мастерица сцены! А ты, Степа, врожденный Бобчинский! Сколько в тебе прыти, подвижности. Не бросай сцену, она твой второй дом!   Подошли к гостинице "Нью-Йорк". Разговор перешел на летний сезон. Нил Иванович уверял, что снова приедет в Усть-Нарву. Нигде, по его мнению, нет такого простора и красоты в природе.   Летом Нил Иванович свое слово сдержал. Но как он ослаб и сдал! Передвигался с трудом. Постоянно жаловался. Что ему холодно. Все в курорте гуляют в одних платьях, а он ежится под шерстяным пледом, просит скорее довезти его до пансионата и лечь под ватное одеяло.   В 1934 году театральная общественность Таллина торжественно отметила 70-летие театральной деятельности Нила Ивановича Мерянского. В последний раз, выступая перед публикой, маститый актер прочитал монолог скупого рыцаря из поэмы А.С. Пушкина.   Здоровье Нила Ивановича резко ухудшилось. К слепоте прибавилась и глухота. Врачи настоятельно рекомендовали увезти его из Таллина. Последние свои дни старец доживал в Печорах.   Умер он 6 апреля 1937 года в возрасте 91 года. Согласно последней воле покойного, хоронили его в Таллине на Александро-Невском кладбище в простом некрашеном гробу из сосновых досок, обитых внутри еловыми ветками. Одет он был по старинному новгородскому обычаю в крестьянскую домотканую рубаху и такие же штаны, без обуви, босой. Подушку под головой заменил пучок еловых ветвей. Трудно было узнать покойного в гробу - во время болезни у него выросла длинная борода.   Нила Ивановича Мерянского провожала в последний путь большая семья русских и эстонских актеров. От осиротевших деятелей русского искусства говорил Николай Васильевич Устюжанинов. Теплое слово произнес режиссер и актер театра "Эстония" Антс Лаутер.    

----------------------------------------------""-----------------------------------------------    

На имя Мерянского в день его смерти пришло из Советского Союза письмо от его ученика, заслуженного артиста А. Ларионова. Не зная адреса своего учителя, он направил письмо А.И. Круглову и просил переслать по назначению.   "Дорогой мой любимый Нил Иванович, - писал А.Ларионов, - наконец-то мне удалось узнать, где вы находитесь и я спешу написать вам, родной мой, что никогда не забывал вас и что все мои успехи на театре всеми корнями связаны со славным прошлым великого русского театра, ярким представителем которого являетесь вы, незабываемый мой учитель и друг. Как мне хочется вас поцеловать, дорогой Нил Иванович! Пусть мое письмо согреет вас и скажет вам: как прекрасна жизнь с пользой для человечества. Обещаю вам, что в память наших добрых отношений навсегда не забывать, что мой энтузиазм на театре горит от вашей искры. Целую. Ваш ученик, Заслуженный артист республики Ларионов".    

 

29. Е.Т Жихарева.    

 

Эта большая и многогранная русская актриса явилась первой ласточкой, возвестившей начало паломничества многих выдающихся деятелей искусства на гастроли в Эстонию из Советского Союза, в частности к нам, в Нарву.   Елизавета Тимофеевна Жихарева родилась в 1875 году. Училась драматическому искусству у В.И Немировича-Данченко. Сценическую деятельность начала в Московском Художественном театре, долгое время работала в Московском Малом театре.   Её называли второй Ермоловой. Она производила необычайное впечатление сильным драматическим темпераментом, эффектными внешними приемами игры. В ней искрилась огромная артистическая сила. Роли, которые она исполняла, освещались страстным пламенем острой. Благородной игры. Совсем не похожая на других актрис, она отличалась самобытностью, порывистой мощью театрального захвата, сценическим колдовством и актерским гипнозом.   Я видел Жихареву во многих спектаклях, в некоторых участвовал с ней сам и должен сознаться, что она потрясла игрой не только публику, но даже актеров, с ней игравших. Смотреть её на сцене было бесконечным наслаждением. Актеры познавали великие тайны сценического мастерства, зрители. Забывая все окружающее, мысленно переносились ей в мир грез и волшебства.   В театре "Выйтлея" в Нарве и в летнем театре Усть-Нарвы Елизавета Тимофеевна Жихарева гастролировала в следующих спектаклях: "Неизвестная" - Биссона, "Касатка" - А. Толстого,"Без вины виноватые" и "Последняя жертва" - А. Островского, "Флавия Тессини" - Щепкиной-Куперник, "Мирра Эфрос" - Гольдина, "Идиот" - Достоевского, "Саломея" - Уайльда. В каждой из этих пьес она играла ведущие роли и находила особые, неповторимые краски. С одинаковой силой побеждала мягкостью интонаций и буквально потрясала состоянием трагического пафоса.    

--------------------------------------------------""----------------------------------------------    

Осенью 1924 года на больших рекламных щитах в городе Тарту появились афиши, сообщающие о предстоящем концерте в театре "Ванемуйне" артистки Московского Малого театра Е. Т. Жихаревой. В программе значились произведения Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Есенина. Блока.   О Жихаревой я тогда имел весьма смутное представление. В обществе русских студентов нашлись театралы, слышавшие самые лестные отзывы об этой актрисе. Концерт заинтересовал всех и, купив самые дешевые билеты. Мы направились на концерт.   Огромный зал "Ванемуйне" переполнен. Много студентов. Слышна русская, эстонская, немецкая речь.   На сцену выходит одетая в темное платье высокая статная Жихарева. Зал встречает её скромными аплодисментами.     Духовной жаждою томим,   В пустыне жалкой я влачился...     На полутонах, низким, грудным голосом начинает она чтение пушкинского "Пророка". Символикой окрашивается содержание всем знакомого стихотворения. Музыка стиха получает оркестровое звучание, когда артистка с огромной экспрессией заканчивает обращение поэта:     Восстань пророк, и виждь, и внемли,   Исполнись волею моей.   И, обходя моря и земли,   Глаголом жги сердца людей...     Жихарева зажигает сердца покоренных слушателей. Зал взрывается аплодисментами. Молодежь не в состоянии скрыть восторга.   Чем больше читает Жихарева, - а мы слушаем отрывки из "Евгения Онегина", "Песня о купце Калашникове", прозу Тургенева, - тем внимательнее и сосредоточеннее становится слушатель. Умиротворяющее настроение получает зал при чтении стихов Сергея Есенина. Артистка моментально переключается из одного эмоционального состояния в другое. Её голос буквально поет о безбрежной Руси. Она заставляет видеть и ощущать красоту природы, понимать родные просторы с печалями захудалых деревушек и восторгаться вместе с Есениным березовой Русью:     ... Чтобы сердцем не остыть,   За березовую Русь   С нелюбимой помирись.     В заключительной части концерта Жихарева читала знаменитую поэму Блока "Двенадцать".   Помню, сколько интересных, увлекательных споров и суждений вокруг этого оригинального произведения происходило у нас, молодежи. Какие только доводы не выдвигались в обвинение и в защиту Блока.   Правонастроенная молодежь, - и такая имелась в нашей среде, - упрекали поэта в том, что он продался большевикам и пошел по стопам Октябрьской революции. Противники подобной доктрины утверждали, что "Двенадцать" нужно рассматривать как неприкрытую сатиру на русскую революцию.   Ни одна из сторон не смогла расшифровать значение и смысл последнего абзаца поэмы с описанием того, как во главе с двенадцатью шествует "в белом венчике из роз Иисус Христос".   Нашелся кто-то, вычитавший у литературного критика такое объяснение" "Для Блока, Христос - символ нового и чистого мира, во имя которого герои поэмы творят историческое возмездие!".   Любопытна запись в дневнике самого Блока: "Сегодня я - гений! Когда я писал "Двенадцать", я слышал грохот рушащегося мира!"...   Чтение Жихаревой поэмы "Двенадцать" можно было сравнить с работой художника - живописца в ряде иллюстраций отображающего события целой эпохи. Я бы сказал, что это было не чтение, а потрясающий рассказ очевидца революции, всем сердцем перечувствовавшего, что произошло в России. Дрожь пробегала по телу, когда артистка, словно видя перед собой крушение великой империи, вещала:     Ветер, ветер на всем Божьем свете!     Поистине ветер глубокой поэтической правды Блока захлестнул в тот вечер наши молодые сердца, заставил их по-особому биться и задуматься над победной поступью революции.   Неожиданное, непредвиденное обстоятельство нарушило ход концерта. Жихарева забыла текст одного из стихотворений. В зале наступила напряженная тишина. Артистка стояла на сцене, закрыв глаза и вспоминая текст. Её высокий лоб прорезала глубокая морщина, рука неподвижно застыла в полуподнятом положении. Не знаю, чем бы завершилась эта досадная пауза, если бы с задних рядов не раздался звонкий женский голос:     И опять несется вскачь,   Летит, кричит, орет лихач...     Жихарева моментально подхватила реплику и, как ни в чем не бывало, продолжала мастерски, образно читать поэму и закончила её под несмолкающие аплодисменты всего зала.   Чтение поэмы и её актуальность настолько мне понравились, что возвращаясь после концерта, я подумал, - а что если выучить поэму и включить её в свой репертуар для чтения со сцены.   На следующий день томик Блока с поэмой лежал у меня на столе. Перечитал несколько раз. И каждый раз видел перед глазами Жихареву, слышал её интонации, ощущал её настроение, вспомнил про "несчастный случай" при чтении и пришел к выводу, что ничего удивительного нет, поэма очень большая и лишь непонятно, как такая опытная актриса, как Жихарева, себя не подстраховала.    

----------------------------------------------""-------------------------------------------------   

  За своенравный, дерзкий характер, за требовательность исключительных для себя условий в ущерб другим, Жихареву в актерской семье не любили. Старались только не замечать её капризов, лишний раз молчали, чтобы не вызывать вспышку гнева и не осложнять обстановку в труппе. За талант ей много прощали, зато она не прощала и не забывала малейшую обиду, в особенности те, которые исходили от антрепренеров.   Вспоминаю спектакль "Саломея" Уайльда в театре "Выйтлея". На репетиции попробовали двух суфлеров, но ни один Жихареву не удовлетворил. Предложили мою кандидатуру. По окончании репетиции она поблагодарила меня, сказав, чтобы я сел в суфлерскую будку и на спектакле, внимательно следил за ней, текст подавал только в тот момент, когда она махнет рукой или сделает жест ногой, в остальное время молчал. Такой тактики я придерживался на спектакле. В середине первого акта она, оказавшись возле суфлерской будки, стукнула ногой, что означало: "Пора выдавать текст". Не успев проговорить и четыре фразы, как услышал её шепот:   - Хватит! Молчите!   Чувствуя, что она не твердо знает текст, то и дело пропускает отдельные фразы, которые важны по ходу действия, я стал суфлировать, не взирая на то, как она реагирует, нравится ли ей это или нет. По окончании спектакля, Жихарева с остервенением набросилась на меня, обвиняя меня в том, что я сбивал её своими подсказками с текста, что из-за меня возникали пропуски.   Пришлось молча сносить её обвинения. Спектакль "Саломея" был самым слабым в её гастролях.   

 

  ----------------------------------------------""------------------------------------------------    

Последние годы театрального творчества Е.Т. Жихаревой проходили в Пушкинском театре (бывший Алесандринский) в Ленинграде. Со званием заслуженной артистки РСФСР Жихарева ушла на пенсию и остаток дней провела в пансионате Дома актера. Умерла она в 1967 году.     


30. Е.М. Гранковская и С.Ф. Сабуров.    

 

Солнечным апрельским утром спешу на вокзал опустить в почтовый вагон очередную корреспонденцию в газету "Последние известия". На перроне встречаю озабоченного антрепренера Зейлера, который то и дело, поглядывая на часы, устремляет свой взор в сторону железнодорожного моста, связывающего Эстонию с Советским Союзом.   - Собираетесь ехать куда, Эрих Юрьевич?   - Никуда я не еду. Встречаю поезд из Ленинграда, на котором должен приехать артист Сабуров.   - А кто это, расскажите.   - А вы не уходите. Дождемся поезда, встретим Сабурова, сами обо всем расспросите. Возьмете интервью.   О Сабурове, говоря по честному, я уже слышал, но никогда не видел не только в жизни, но и на сцене. Знал, например, что он в 1896 году совместно с известным актером Горин-Горяновским организовал в Петербурге театр "Фарс". В 1913 году Сабуров становится владельцем петербургского театра "Пассаж", преобразованного в 1925 году в Театр Комедии. Постоянными партнерам на сцене у него были Грановская и Надеждин. Помимо актерства занимался литературной работой, - переводил французские пьесы и осуществлял их постановку в своем театре.   Подходит поезд. Из последнего вагона выходит только один пассажир. Знакомимся. Симон Федорович Сабуров - среднего возраста мужчина, высокого роста, полный, одет с иголочки. На нем светлый котелок, кофейного цвета демисезонное пальто, коричневые туфли с гетрами бежевого цвета. В правом глазу монокль на черной тесьме/, в руках тросточка с серебряным набалдашником. Первое впечатление. Что это не актер. А иностранный дипломат. Втроем направляемся в гостиницу "Нью-Йорк".   Зейлера ждут какие-то спешные дела по организации спектакля, поэтому он извиняется и быстро исчезает. Мы остаемся вдвоем. Исподволь начинаю расспрашивать о его планах, куда собирается ехать после того, как сыграет в Нарве переводную французскую пьесу "Хорошо сшитый фрак". В ответ слышу односложные ответы, чувствую, насколько он не разговорчив и пытается больше задавать вопросы мне.   Получив номер в гостинице, он попросил меня с ним отобедать и показать город. Мы бродили по узким улочкам старого города, вышли на бульвар, полюбовались полноводной Наровой. Зашли в городской музей. К тому времени на афишах появились объявления о предстоящем концерте Сабурова. Встречавшиеся знакомые обращали внимание на незнакомца с моноклем и, видимо, догадывались, с кем я шел.   Чем больше мы гуляли. Тем доверчивее ко мне относился Симон Федорович.   - Не обижайтесь на меня, - заговорил он, когда мы остановились у здания ратуши. - стараюсь при встрече с журналистами держать язык за зубами. Так иногда соврут, что приходится краснеть и за них и за себя.   И тут же поведал, что из Нарвы направится в Таллин, где в антрепризе Проникова сыграет несколько спектаклей, а затем вернется в Ленинград.   - Летом планирую с Еленой Маврикиевной Грановской приехать на отдых в Усть-Нарву и, заодно, сыграть несколько спектаклей в летнем театре.   В "Хорошо сшитом фраке" я не играл. По просьбе Сабурова суфлировал. Сидя в суфлерской будке, от души смеялся, глядя на игру Сабурова. Он изображал портного Мельцера, который всю жизнь мечтает стать джентльменом, но из этого ничего не получается, его всюду преследуют неприятности, он все время оказывается в смешных положениях..   В игре Сабурова я подметил один любопытный штрих актерского мастерства, - с поразительной легкостью он переходил из фарсового состояния в глубоко драматическое состояние. Зритель, только что смеявшийся до-упаду, был готов пролить слезу сочувствия по поводу постоянных неудач Мельцера. Сабуров любил играть остро, с огоньком, применять трюки: неожиданно задернуть ногу, легко подпрыгнуть, хлопнуть себя по колену, заразительно засмеяться, да так, что за ним хохочет весь зал.   В антракте актеры с любопытством разглядывали фрак Сабурова, выглядевший совершенно новым, сшитым из тончайшего сукна и отличного покроя.   Этот фрак имел маленькую историю, о которой рассказал сам Сабуров:   - Впервые Мельцера в "Хорошо сшитом фраке" я сыграл в Петербурге еще до начала Первой мировой войны в театре "Пассаж". Фрак для спектакля мне сшил лучший столичный портной. Я пришел в ужас, когда увидел, как он на мне сидел: буквально как седло на корове. Играть в нем я не мог. Премьеру отложили, потому что я направился в Лондон заказывать себе фрак. И вот он перед вами. Прошло уже боле десяти лет, как я его ношу, а он, видите, как новенький, сшит с большим вкусом, идеально сидит и я вправе о нем сказать одной фразой заглавия пьесы: "Хорошо сшитый фрак".   Летом Сабуров приехал в Усть-Нарву. От курорта он был в искреннем восторге.   - Я бывал на многих европейских курортах, - вспоминал Сабуров, - отдыхал в Ницце, Каннах, Биарице, где к услугам дачников комфорт, удобства, шикарная публика. Но, честное слово. Готов сменять виденную мишуру на спокойное пребывание на золотистом песке вашего очаровательного пляжа, бродить в нагретом солнцем и благоухающем сосновом бору, купаться в речке, чувствовать себя непринужденным и по настоящему отдыхать...   В Усть-Нарве С.Ф. Сабуров сыграл в летнем театре три спектакля: "Хорошо сшитый фрак", французскую комедию "Брачные маски" и водевиль Ленского "Война с тещей".   Осенью он приехал с Гранковской в Нарву. Артистке в то время было уже 45 лет, но играла она с таким юношеским задором и так непринужденно выглядела на сцене, что смотрелась девочкой. Помогали ей в этом и хорошие внешние данные: невысокий рост, хрупкое, изящное телосложение.   Следуя завету Станиславского - "шутки шутить дело серьезное" - Елена Маврикиевна Грановская прославилась как блестящая исполнительница ролей изящных светских женщин, иногда пустеньких, иногда задорных и смелых. Играла всегда очень просто, с предвзятой серьезностью и наивностью, в результате получала гротескный сценический образ.   Нарвитяне увидели Грановскую и Сабурова в "Маленькой шоколаднице", "Хозяйке гостиницы", "Восьмой жены синей бороды".   Дар перевоплощения, совершенство владения голосом, мастерство ведения диалога, выразительность жеста особенно ярко выразилась у артистки в образе Мирандолины в пьесе Гольдони "Хозяйка гостиницы". Её Мирандолина имела забавный внешний вид, жизнерадостная игра сочеталась с эксцентризмом в поведении, каскадом темпов и боевого ритма.   В веселом театральном пустячке "Маленькая шоколадка" Грановская как бабочка порхала по сцене, шутила и сердилась, смеялась и плакала, словом, обнаруживала уймищу перемен состояния, а в общем по всему спектаклю разливалось такое веселье, что зрительный зал все три акта тонул в сплошном хохоте.   Сабуров ревниво оберегал рукописные экземпляры своих переводных пьес, сам их передавал суфлеру на репетициях, на спектаклях, а по их окончании самолично отбирал, боясь, чтобы их не переписали. На репетиции пьесы "Восьмая жена синей бороды" суфлер Кундышев обратил внимание Сабурова, что на спектакле будет трудно суфлировать по экземпляру, в котором оторваны страницы, развалился корешок. Он предложил к вечеру отремонтировать экземпляр пьесы, обещав к спектаклю принести её в полном порядке. Вечером Сабуров получил прошитую и подклеенную пьесу, горячо поблагодарил Кундышева, заплатив ему три кроны.   И все же Кундышев, как он потом сам мне рассказал, умудрился за пять часов не только привести пьесу в порядок, но и переписать её. Прежде всего, он её расшил. Четыре приглашенные гимназистки переписали каждая по одному акту. После отъезда Сабурова пьеса "Восьмая жена синей бороды" появилась в библиотеке Кундышева и любой театр мог получить её напрокат, конечно за определенную плату.   Больше Сабуров в Нарву не приезжал. Умер он 28 января 1929 года.   Е.М. Грановскую я видел спустя много лет в Ленинграде. В 1961 году присутствовал на спектакле французского драматурга А. Жери "Шестой этаж" в Большом драматическом театре им. М.Горького. В роли госпожи Марэ выступала Народная артистка республики Е. М. Грановская. Ей в ту пору было 84 года. Букет роз, который я ей преподнес после спектакля и долгий задушевный разговор, напомнили нам годы нашей молодости в Нарве и Усть-Нарве.     


31. Аркадий Аверченко.    

 

Приезд в Нарву в декабре 1922 года популярного писателя-юмориста Аркадия Тимофеевича Аверченко вызвал, вполне естественно, огромный интерес. Аверченко рано стал печататься в газетах и журналах дореволюционной России. Двадцатилетнем юношей он писал юмористические миниатюры, а в 1908 году, в 26- летнем возрасте, он был приглашен к сотрудничеству в журнал сатиры и юмора "Сатирикон", позднее став его редактором. В революцию эмигрировал, найдя себе пристанище сначала во Франции, в Париже, а затем, с 1922 года в Праге.   Афиши сообщали, что Аркадий Аверченко дает свой единственный концерт в кинотеатре "Скэтинг" на Вестервальской улице, выступит с чтением своих новых произведений и под его руководством группа актеров сыграет несколько пьесок, сценок и инсценировок писателя.   Билеты брались нарасхват. Переполненный кинозал устроил Аверченко бурный прием.   Аверченко вышел на сцену в изящном смокинге, красиво облегавшем его высокую широкоплечую фигуру. Выглядел он молодо, да и неудивительно. При сорока лет от роду, он был в полном расцвете как творческих, так и физических сил. Сквозь стекла пенсне в золотой оправе проглядывали живые, выразительные глаза. В хорошем, бодром настроении, с чуть саркастической улыбкой на лице, он обратился к публике со вступительным словом.   Никто даже не подозревал, что произошли события, глубоко взволновавшие писателя. Нарвская городская управа решила подзаработать на Аверченко, обложив его увеселительным налогом в размере 40% с валового сбора. Не помогли никакие доводы, что концерт преследует исключительно культурные цели и устраивается без танцев. Отцы города отстояли свою точку зрения: в концерте участвуют не свои деятели культуры и искусства, а приехавшие из-за границы, поэтому они облагаются столь высоким налогом.   Разговор с публикой завершился такими словами:   - Какие милые. Заботливые люди в Нарве, в особенности, заседающие в ратуше. Их внимательное к себе отношение я прочувствовал при определении налога на мои выступления. Какая забота! Чтобы легче было возвращаться домой, или, чтобы никто не ограбил, да и мало ли что, вдруг дорогой потеряешь деньги, они отобрали какие-то 40 процентов, какие глупости, кабы 100 процентов, - другое дело!   Через пару недель в газете "Последние известия" за подписью Аркадия Аверченко появился фельетон под названием "Отцы города Нарвы":   "Все знают, что я известен своей скромностью. Но вместе с тем не могу удержаться, чтобы не похвастать: есть такой город, который я содержу на свой счет   Я приезжаю в город, привожу свою труппу, выпускаю афиши, снимаю театр, в день своего вечера играю пьесы, читаю рассказы, получаю за это деньги и потом... все деньги аккуратно вношу нарвским отцам города. На мои деньги эти отцы города благоустраивают мостовые, проводят электричество, исправляют водопровод... и обо всем я должен позаботиться, все оплатить. Хлопотная штука"...     Закончив гастроли в Прибалтике, А.Аверченко вернулся в Прагу. Здесь писатель серьезно заболел. Попытки врачей восстановить его здоровье оказались тщетными. Спустя три года после отъезда из Нарвы, на 44-м году жизни, Аркадий Аверченко скончался.    

 

32. Е.А. Полевицкая.    

 

"В образе Лизы Калитиной из "Дворянского гнезда" Полевицкая соперничает с Тургеневым. Он написал Лизу, она превратилась в неё. Если бы её мог видеть автор!.. Она не просто хорошая актриса, а интересное явление в искусстве театра", - так писал про Елену Александровну Полевицкую критик и искусствовед, профессор Погодин.   По мастерству игры Полевицкую можно сравнить с Жихаревой. Обе в совершенстве познали искусство сценического перевоплощения. Если Жихарева овладевала сердцами зрителей неуемной силой трагического пафоса и заставляла своей игрой пребывать его в остром, напряженном состоянии, то Полевицкая шла другой дорогой к сердцу зрителя. Стремилась проникнуть нежностью своих чувств, мягкостью интонаций, лирикой и одухотворенностью переживаний.   Профессор Варнеке называет Полевицкую "праведницей русской сцены, которая объединяла в себе огромный талант и целую гамму очаровательных красок, которыми рисовала, как большой художник"...   В справедливости этих слов мы могли убедиться, когда впервые увидели актрису в трех спектаклях на сцене театра "Выйтлея": в пьесе Островского "Последняя жертва", в инсценировке романа Достоевского "Идиот" и в драме Сомина "Возмездие, поставленной мужем Полевицкой, режиссером театра Рейнгардта в Вене - Иваном Федоровичем Шмидтом.   "Русская Элеонора Дузе", - так называл Полевицкую критик Вронский, которая буквально покоряла театралов своим мастерством.   Прошло более тридцати лет, как я увидел на сцене Полевицкую и, вероятно, никогда не смогу забыть её Юлию Тугину ("Поздняя жертва" Островского) в спектакле, приезжавшей 17 мая 1937 года на гастроли в Нарву Рижской русской драмы.   Неотразимой задушевностью и нежным колоритом наполняет артистка образ Юлии, вот почему так близки и понятны становятся страдания этой обманутой женщины. Сердце зрителя сжимается от боли и предчувствия надвигающейся страшной развязки, когда Юлия получает приглашение девицы Ирины Прибытковой посетить свадьбу с Дульчиным, любовником Юлии.   Этот эпизод в пьесе Полевицкая играет на продолжительных паузах, обыгрывает их без слов с такой силой и сценической правдой, что зрителю становится не по себе и он, затаив дыхание, внимательно следит за движением каждого мускула её лица и ждет, что вот-вот сейчас произойдет катастрофа. Сперва Юлия словно в столбняке, ничего не соображает, двигается как манекен. Проходит минута - другая. Юлия начинает соображать, на лице появляется искривленная улыбка, губы дрожат, глаза затуманиваются первыми слезами, медленно, крупными каплями скользящими по бледному лицу. Состояние глубокого страдания сменяется ужасом и отчаянием. Нервы не выдерживают, горе вырывается наружу. Как зверь в клетке, Юлия мечется по сцене, не зная, что предпринять. Она плачет навзрыд, её душат слезы, наконец истерическое состояние лишает её возможности найти правильное решение. Она в изнеможении опускается на диван...   Зрители не выдерживают... В зале слышится сморкание, кто-то громко плачет...   Полевицкая победила...   Некоторые обстоятельства позволили мне поближе познакомиться с Еленой Александровной Полевицкой, бывать у неё дома. Слушать её художественное чтение с непринужденной компании за чашкой чая.   Об этом я позволю себе рассказать более подробно. Зимой 1938 года, будучи инструктором внешкольного образования, работал в Скарятине (Принаровье). Занимаясь с молодежью в народном доме, почувствовал недомогание. Горло першило, никак было не откашляться. Обратился к местному врачу, из аптеки выкупил прописанное лекарство, принимал его, но ничего не помогало, состояние с каждым днем ухудшалось и в конце-концов, я потерял голос, не смог вообще говорить. По возвращении в Нарву обратился к специалисту-горловику, который обнаружил в горле на голосовых связках полипы и рекомендовал сделать операцию, которую мне и сделал в больнице Диаконис, старый хирург Гофман.   После операции пне на продолжительное время пришлось оставаться в Таллине по двум причинам. Ежедневно я обязан был являться в больницу на проверку и прием процедур. Вторая причина заключалась в том, что правление Союза Русских просветительных обществ, в котором я работал инструктором, воспользовавшись пребыванием в Таллине известного режиссера И.Ф. Шмидта, мужа Е.А. Полевицкой, решило организовать для инструкторов курсы по повышению театральной квалификации. Так как в Союзе было только два инструктора: Б.К. Семенов (Печоры) и я, то курсы фактически были устроены для нас двоих.   Занятия для меня проходили в трудных условиях. После операции в течение двух месяцев мне запрещено было говорить. Если у меня возникали какие-либо вопросы к Ивану Федоровичу, я обращался в письменной форме. Таким же образом отвечал. Работали мы над пьесой Шекспира "Укрощение строптивой".   Учеба закончилась для нас приятным сюрпризом. Мы были приглашены на чашку чая к супруге И.Ф. Шмидта, Елене Александровне Полевицкой и весь вечер слушали мастерское чтение в её исполнении произведений Пушкина, Фета, Майкова, Есенина. Этот импровизированный литературный вечер Е.А. Полевицкой я запомнил на всю жизнь, как самый дорогой подарок прославленной русской актрисой.     


33. Рижская русская драма.    

 

Почти одновременно с Таллиннским русским театром в столице соседней Латвии Риге организовался Рижский русский драматический театр, считавшийся лучшим русским зарубежным театральным объединением по своему актерскому составу. Труппа постоянно пополнялась деятелями искусства из Парижа, Берлина, Праги, в свое время эмигрировавшими из Советской России, а также советскими гастролерами.   Рижский русский театр имел такой кадровый состав: Бинчук, Штенгель, Александрова, Мельникова, Чаадаева, Дарьялова, Захарова, Булатов, Яковлев, Юровский, Барабанов, Орлов, Эпштейн, Терехов, Студенцов, Свобода, Астаров и другие. Гастролерами выступали: Полевицкая, Жихарева, Ведринская, Юренева, Грановская, Михаил Чехов, Степан Кузнецов, Певцов, Орленев, Осип Рунич, Максимов, Павлов, Лихачев.   Слава о Рижском русском театре далеко перешагнула границы Латвии.   Русская общественность Эстонии совместно с депутатами русской фракции Государственного Собрания возбудили перед правительством ходатайство о разрешении на въезд рижской труппы. Мотивируя это тем. Что приезд в Эстонию Рижского театра имеет огромное культурно-воспитательное значение для стотысячного русского населения республики.   Хлопоты увенчались успехом. Разрешение было получено. Театру было разрешено выступить не только в Таллине, но в Тарту и в Нарве.   Спектакли рижан в Нарве проходили как большой праздник русского искусства. Не приходится говорить, как трудно было получить билеты, какой резонанс имели эти выступления в сердцах не только русских жителей, но и эстонцев, немцев, евреев, словом любителей театра всех национальностей. Специально на спектакли приезжали любители-театралы из Иевве, Кохтла-Ярве, Кивиыли, деревень Принаровья и Причудья.   Как с драгоценной реликвией бережно рижане обходились с русской классикой. Постановки пьес отличались внимательным отношением к эпохе, образам. Костюмам, аксессуарам. Учитывалась каждая мелочь, ничего не ускользало из режиссерского поля зрения.   Из сокровищницы чеховской драматургии нарвитяне увидели пьесы "Дядя Ваня", "три сестры", "Вишневый сад". В блестящем исполнении прозвучали пьесы Островского "На всякого мудреца довольно простоты", "Без вины виноватые", "Волки и овцы", "Последняя жертва". С потрясающей глубиной раскрывались сложные психологические образы Достоевского в таких произведениях, как "Преступление и наказание", "Идиот".не забывали рижане и пьесы советского репертуара: "Белая гвардия", "Чудак", "Зойкина квартира", "Блоха", "Страх".   Познакомились с зарубежными драматургами и их пьесами: "Трижды повенчанные" - Никольса, "Биржевик" - Сырлинга, "Секрет счастливого брака" - Эдгинтона.   И вдруг, как снег среди ясного неба, на голову нарвитян свалилось сообщение, что театр Рижской русской драмы больше в Нарву не приедет по милости Нарвского городского самоуправления, которое на спектакли рижан постановило взимать увеселительный налог в размере 15 процентов с валового сбора.   Под заголовком: "Налог душит культурное дело" газета "Нарвский листок в № 100 от 5 сентября 1931 года поместила статью, констатируя беспрецедентный факт ущемления культурных интересов русского населения Нарвы. Одновременно автор статьи писал, что в Таллине спектакли Рижской русской драмы освобождены от всяких налогов. Городское самоуправление Тарту, испытывающее финансовые затруднения, постановило временно взимать со спектаклей рижан 7 процентов, пока идет строительство памятника эстонскому писателю. Как только постройка закончится, налог будет снят.   Шовинистические тенденции, проявленные отцами города Нарвы во время выступления в кинотеатре "Скэтинг" Аркадия Аверченко, уплатившего в казну города 40 процентов валового сбора, русское население не забыло.   Однако никакие протесты, никакие статьи в печати не помогли. Рижане прекратили гастроли и покинули Нарву.   По собственной инициативе, не надеясь на поддержку магистрата, скрипач А.В. Кириленко собрал небольшой симфонический оркестр для выступления в Темном саду. Каждый вечер концерты этого оркестра собирали не малое количество слушателей и все без исключения были довольны этими выступлениями. Однако городское самоуправление концерты запретило.   Газета "Старый русский листок" в № 59 от 30 мая 1931 года в заметке под заголовком "Городская управа против русского режиссера", встала на защиту оркестра и его режиссера Кириленко. Чтобы не быть голословной, газета привела выдержку из официальной бумаги, пришедшей в адрес правления Союза нарвских музыкантов: "...Нарвское городское самоуправление не может согласиться с наличием в оркестре, который играет в Темном саду, русского режиссера А.В. Кириленко и настаивает на том, чтобы дирижером был бы обязательно эстонец"...    

 

34. Шаляпин, Собинов, Смирнов.     

 

Не успели отгреметь выстрелы войны между молодой Советской Россией и ставшей самостоятельной буржуазной Эстонией, только стала налаживаться экономическая и культурная, еще медленно залечивались раны военных потрясений, как в Нарву пришло сенсационное сообщение: в Таллин с единственным концертом приезжает Федор Иванович Шаляпин. Напрасно нарвитяне лелеяли надежду услышать прославленного певца в Нарве. Не помогли телефонные звонки в концертное бюро. Больше одного концерта импресарио давать не согласился, так как Шаляпин ограничен по времени и его ждут в других, заранее согласованных местах. Кроме того, по словам импресарио, в Нарве нет достаточно вместительного зала, который обеспечил бы высокий сбор.   Выступление Шаляпина состоялось в концертном зале "Эстония" 12 мая 1920 года. Баснословные цены на билеты не испугали любителей и поклонников певца. Нашлись энтузиасты, рискнувшие поехать из Нарвы в Таллин в надежде всеми правдами и неправдами попасть на концерт. Всех их постигла неудача. Ни за какие деньги достать билеты не удалось.   Леонид Витальевич Собинов приехал в Нарву после успешных гастролей в Таллине и Тарту зимой 1932 года с единственным концертом. Который состоялся в зале общества "Ильмарине". Пел он простуженным голосом и, не взирая на свой преклонный возраст, а уму уже было 60 лет, очаровал слушателей прелестным пением, покорил несравненным бель-канто.   С чарующим благородством, с кристальной выразительностью звучали в первом отделении романсы русских композиторов. Шедевры оперного репертуара включала программа второго отделения. Мы слышали оперные арии из опер: "Евгений Онегин", "Искатели жемчуга", "Русалка", "Фауст".   Арию Ленского: "Куда, куда вы удалились" по настоянию публики. Певец исполнил дважды.   Через два года мы узнали, что 14 октября 1934 г в возрасте 62 лет Собинов, находясь в Риге, скоропостижно скончался. Тело его было отправлено в Москву     ----------------------------------------------""------------------------------------------------     В истории русского оперного искусства Дмитрий Смирнов занимал достойное, почетное место, как обладатель голоса на редкость красивого, благородного, очень выразительного, гибкого и легкого. Прекрасная дикция. Темперамент, точность музыкальной интерпретации позволяли певцу свободно преодолевать сложные партии своего обширного репертуара.   Помню в газете "Нарвский листок" я написал несколько строк о Дмитрии Смирнове:   "Дмитрий Смирнов величина настолько крупная и значительная, что мерить его талант обыкновенными мерками невозможно. Голос Смирнова, обладая поразительной нежностью, не переходящий в жесткость даже при сильнейших фортиссимо, в то же время, ни в малейшей мере не обладает нем налетом сладости, которая почти всегда неизбежна у большинства теноров".   Приезжал Смирнов в Эстонию в 1926 и 1929 годах вместе со своей женой, певицей Лидией Мальцевой. Во время гастролей в Англии, Мальцева скоропостижно скончалась в Лондоне. Её тело Смирнов привез в Эстонию и похоронил в Печорском монастыре.   А тридцатых годах Д. Смирнов переехал на жительство в Таллин, часто выступал в опере театра "Эстония", где пел на русском языке, давал концерты по городам Эстонии и выезжал на гастроли за границу.   Много разговоров вызывал "неравный брак" Смирнова с только что окончившей Таллинскую русскую гимназию дочерью бывшего русского офицера С.Голубева - Т, Голубевой. Жениху в то время было около 60 лет. Во время войны супруги Смирновы жили в Риге. Не дожив до окончания войны, в 1944 году, Дмитрий Смирнов умер.       


35. А.Н. Вертинский.     

 

Сложный театральный путь, далеко не усыпанный розами, прошел актер эстрады и кино, поэт, композитор - Александр Николаевич Вертинский.   Александр Николаевич Вертинский родился 21 марта 1889 года в Киеве. Окончив гимназию, он поступил актером в театр "Алатор" в Москве, а уже в 1915 году переключился на совершенно иной жанр: стал исполнителем собственных песенок в гриме и костюме сценического персонажа "Пьеро". К тому времени относится проба его сил на поприще кино ("Король без венца", "От рабства к воли" и другие картины).   Гражданская война застала 29-летнего Вертинского на юге России в расположении войск Деникина. Затем начались бесконечные скитания по странам южной Европы, пока, в конце концов, судьба не занесла Вертинского в Париж.   Создав своеобразный жанр музыкальной новеллы, будучи автором многих исполняемых текстов и музыки к ним, Вертинский нашел свое место в эстраде, - явился исполнителем "песенок Вертинского". С ними он разъезжал по европейским столицам и везде пользовался неизменным успехом, а особенно среди разбросанных по всему свету русских эмигрантов.   В его репертуаре были стихи Блока, Есенина, Северянина, Ахматовой. В более раннем периоде творчества, стихи менее известных поэтов с присущими чертами декаданса, вроде: "Ваши пальцы пахнут ладаном..." и так далее.   Не называя себя певцом, Вертинский был очень выразительным исполнителем. Каждая строка незамысловатого текста, исполняемого актером, звучала мягкими музыкальными интонациями, подкрепляемыми пластическими движениями его выразительных рук и прекрасной мимикой лица.   Популярность Вертинского была столь велика, что его песенки, записанные на граммофонные пластинки, покупались нарасхват.   Еще совсем молодым в возрасте 35 лет, в 1925 году, Вертинский приезжал в Нарву и выступал с концертами в Нарвском русском общественном собрании.   В первом отделении Вертинский исполнял свои вещи в костюме "Пьеро" при соответствующем освещении и гриме. После перерыва он появлялся во фраке, изысканный, со светскими манерами, бледный, с гладко приглаженными волосами, острым носом и тонкими губами. При его высоком росте фигура выигрывала благородством движений красивых рук. Длинных тонких пальцев.   В программе значились вещи первого периода его творчества: "Концерт Саразате", "Джонни", "Минуточка", "Спи мой чиж", "Пани Ирэн", "Пой, моя девочка", "Полукровка", Песенка о моей жене", "Бразильский крейсер". Исполнял много песен и по заказу, не заставляя себя долго просить.   Прошли годы. Чужбина наложила глубокий отпечаток на все творчество Вертинского, который явно тосковал по Родине и это состояние он выразил в своих новых песенках: "Чужие города", "Иная песня", "Прощальный ужин", "Перед ликом Родины", "Аравийская песня", "Над розовым морем", "В степи молдаванской" и других.   В годы Великой Отечественной войны, Вертинский с гордостью и восхищением воспевал героизм Советской армии. Эмиграция отвернулась от него, считая, что он продался большевикам.   В 1943 году Вертинский возвращается на Родину. Он гастролирует по многим городам Советского Союза и везде он желанный гость. Его искусство стало более законченным, признанным народом. По собственным словам он ощущал себя "птицей, что устала петь в чужом краю и вернувшись, вдруг, узнала Родину свою". Стоит отметить, что жена артиста, Лидия Вертинская, была не только прекрасным художником-графиком, но и снялась в нескольких фильмах, а их дочери Марианна и Анастасия Вертинские стали звездами советского кино.   Умер Александр Николаевич Вертинский в 1957 году на 69 году жизни.     


36. Сестры Анастасия и Мария Веревкины.    

 

Сцена русского клуба заиграла такими цветастыми красками расписных русских сарафанов, что глазам становилось больно от всей пестроты нарядов, в которые вырядились исполнительницы русских народных песен сестры Веревкины, выступавшие в Нарве 28 марта 1928 года.   Дочери последнего Эстляндского губернатора П.В. Веревкина - Анастасия и Мария Веревкины, став эмигрантами, постоянно жили в столице Литвы Ковно. Обладая приятными голосами, сценическим обаянием, культивируя русские народные песни, сестры Веревкины стали ревностными пропагандистами этого вида искусства в Литве, а затем и в соседних Прибалтийских государствах.   Успех открыл дорогу сестрам Веревкиным в Западную Европу. Их радушно принимали иностранцы. Не понимая русского языка, они все же с удовольствием их слушали, потому что сердцем ощущали не только грустные мелодии народной русской песни, но и радость, удаль, веселье, заключавшееся в игровых, танцевальных, плясовых напевах.   С первым своим появлением на сцене сестры Веревкины очаровали публику своими располагающими открытыми лицами с приятной улыбкой и конечно мастерски выполненными по эскизам художника Малявина, народными сарафанами, расписными яркими платками, в которых они выглядели сочными ядреными русскими бабами.   А уж когда запели, окончательно покорили публику. Широко разливалась песня, не было удержу в её необъятном просторе, гармоничное звучание голосов, высокая техника исполнительского мастерства делали каждую песню глубоко содержательной, осмысленной, близкой сердцу слушателя. Накал концерта достиг своего апогея. Когда Веревкина начали исполнять частушки. Вызовам, крикам "Браво" и "Бис" не было конца.    

-------------------------------------------------""------------------------------------------------    

Веревкин Петр Владимирович, - егермейстер, действительный статский советник, эстляндский губернатор, бывший губернатор Ковенский и Виленский.  

Веревкина Софья Александровна, - урожденная Эллис, жена П.В. Веревкина.

 

37.  Святогор объединяет молодежь.    

 

В период буржуазной Эстонии русское население Нарвы составляло семь с половиной тысяч человек. Цифра менялась в летние месяца, в зависимости от наличия сезонных работ, когда многие уезжали на заработки на сланцевые, лесные, торфяные разработки, на строительство, батраками в деревни.   Примерно 20% от этого числа жителей приходилось на молодежь. Получивших законченное среднее образование из них было сравнительно немного, если учесть, что в двух русских гимназиях, городской и эмигрантской, училось около 600 детей. Высшее русское начальное училище представляло неполную среднюю школу. Остальные русские школы имели начальные классы 4 - 6 летнего обучения.   О высшем образовании в Тартуском университете и в Таллинском Политехническом институте русская молодежь могла только мечтать. Туда попадали сыны и дочери зажиточных родителей - купцов, работодателей, состоявших на государственной службе, служащих фабрик. Платить приходилось за обучение, за практические занятия в лабораториях. Дорого стоили учебники. Отсутствие студенческого общежития вынуждало студентов снимать частные комнаты. Отсутствовали дешевые столовые. Студенты питались в ресторанах или всухомятку.   Бесперспективным для русской молодежи было окончание средне-учебного заведения. Куда поступать на работу? В государственных, городских учреждениях предпочтение оказывалось эстонской молодежи, а если туда попадал русский, то от него требовалось абсолютное знание эстонского языка.   Поэтому шли на черную, тяжелую физическую работу, на которую так же не всегда можно было легко устроиться, в особенности в период безработицы, которая обычно начиналась осенью и теряла свою остроту к началу сезонных работ весной.   Какими общественными интересами жила русская молодежь, каковы были её духовные запросы, чем она увлекалась?   Пока на территории Эстонии шла война, не приходилось думать об общественной работе, все было подчинено одной цели: выжить с наименьшими потерями. Еще во время существования Северо-западного правительства во главе с Лианозовым, в Нарве появился "Американский дядюшка", некий Райт, которого все называли "мистер Райт". Именовал он себя руководителем американского Союза христианских молодых людей (УМСА), в его распоряжении имелись деньги и соответствующая литература. Позднее, при Советской власти, утверждалось, что под вывеской Союза, Райт занимался шпионской деятельностью и будто бы вербовал среди молодежи агентов для разведки. Но я, находясь в этом Союзе, не замечал, чтобы в этом направлении велась хоть какая-то работа. Например, Райт никогда не обращался ко мне с "гнусными" предложениями заниматься шпионажем или вести подрывную деятельность против Советской власти, которая начиналась за деревней Комаровкой. Прилично владея русским языком, Райт проводил с молодежью беседы религиозно-нравственного содержания, знакомил их с направлениями философов-идеалистов и философов-материалистов, рекомендовал читать классическую литературу, заостряя внимание на Л. Н. Толстом и Ф. М. Достоевском.   Арендовав на бульваре, в доме наследников Лаврецовых первый этаж для Союза, Райт организовал спортивную секцию и оркестр народных инструментов. Работал при Союзе и Литературно-исторический кружок, который посещал и я.   Время было трудное, голодное и холодное Многие из нас жили в нетопленных квартирах при свете коптилок. Поэтому молодежь охотно собиралась в это теплое, светлое и уютное помещение. Кроме того, прельщало и еще одно обстоятельство: после окончания занятий накрывались столы и мы все пили сладкое горячее какао с галетами.   С отъездом мистера Райта из Нарвы, деятельность Союза прекратилась, но стремление заниматься культурно-просветительной работой не угасло. Инициативная группа, в состав которой входили Ф.Лебедев, В.Никифоров, К. Аренсбургер, В. Недошив и я, зарегистрировали Устав Союза русской молодежи г. Нарвы. Во втором доме на Вышгородской улице сняли на втором этаже квартиру из двух комнат и начали действовать. Воспользовались мебелью, музыкальными инструментами, а также двумя кубометрами дров, оставленных Райтом. В одной из комнат, большей по размерам, соорудили сцену, установили скамейки для зрителей и в течение одной недели подготовили концерт. Зрителей пришло много, что обеспечило поступление средств в кассу Союза.   Поначалу все шло гладко. Молодежь охотно записывалась в члены Союза, занималась в кружках, по субботам и воскресеньям устраивались платные вечеринки, доход с которых окупал расходы на аренду помещения, отопление и освещение. Убирали помещения девушки, парни дежурили и обеспечивали порядок.   Наши семейные вечера проходили в уютной обстановке. После небольшой концертной программы, для которой я готовил небольшой скетч или пьесу с небольшим количеством действующих лиц (миниатюрная сцена ограничивала возможности) танцы перемежались с играми. Молодежь чувствовала себя непринужденно, никто не скучал, обходились без искусственного подогрева.   С мая посещаемость упала. Молодежь уезжала на заработки. Не для кого стало устраивать вечера. Финансовые дела Союза закачались, задолжали за квартиру, электроосвещение. Не на что было приобрести дрова.   Несколько раз приходил домовладелец с требованием уплатить за квартиру. Бесконечные обещания привели к тому, что однажды вечером мы не смогли попасть в помещение. На дверях висел огромный замок. Пошли объясняться к хозяину.   - Хватит. Задолжали за три месяца. Оплатите, открою, а нет, скатертью дорога...   - У нас там мебель, инструменты оркестра, книги, игры, - робко заметил я, - разрешите нам их забрать.   - Оплатите и забирайте. Пока не заплатите за квартиру, ничего не получите!...   Денег у нас не было и не у кого было искать защиты и поддержки. Так немногим более года просуществовал Союз русской молодежи города Нарвы.    

------------------------------------------------""---------------------------------------------------    

Проходя мимо здания Нарвского русского общественного собрания на углу Рыцарской и Кирочной улиц, не раз задумывались, как было бы хорошо молодежи здесь обосноваться: зрительный зал на 250 мест, сцена, буфетное помещение на втором этаже. А на первом две большие смежные комнаты, вечно пустовавшие и пахнувшие сыростью, можно было бы использовать для работы в кружках.   Нарвское русское общественное собрание было создано усилиями видного деятеля Нарвы, историком В.П. Петровым и бывшим городским головой А.И Свинкиным. Никакой просветительной работы это общество не вело. Его члены, люди преклонного возраста, зажиточные, собственники предприятий, домовладельцы, проводили свой досуг за карточной и биллиардной игрой, а потом перебирались в буфет и кутили там до утра. Совет старшин собрания в редких случаях использовал зал для собственных закрытых мероприятий, а чаще всего предоставлял в аренду для благотворительных учреждений и посторонним организациям.   Казалось, кому, как не Совету старшин русского собрания,- думала наша молодежь, - призванному руководить в городе полезными русскими делами, приютить у себя русскую молодежь, помочь им с стремлении заняться разумным отдыхом, тем более, что места здесь достаточно для всех...   Однако, одно только напоминание об общественном долге приводило членов Совета старшин в раздражение:   - К чему нам такая обуза, - рассуждали почтенные по возрасту, но не далекие по уму покровители азартных игр, - лишнее беспокойство. Шум, суета. Нет, нам это не удобно.   Весной 1927 года, на одном из танцевальных вечеров в Нарвском русском общественном собрании в фойе сидела небольшая компания молодежи из бывших учредителей Союза русской молодежи города Нарвы. Здесь были П. Аксенов, А. Фомин, М. Егоров, В. Никифоров и я. Разговор вертелся вокруг злободневной на этот момент темы: что предпринять, чтобы собрать воедино нашу русскую молодежь, чем её занять и самое главное, где бы она могла найти приют, не опасаясь из-за финансовых затруднений оказаться на улице. Беседа нас настолько увлекла, что мы забыли о танцах и предлагали варианты, один фантастичнее другого, привлекая внимание веселящейся молодежи. Подходившие вливались в полемику. Всех заинтересовала тема, равнодушных не было, каждый вносил полезные предложения. Наконец подтянулись и более старшие "коллеги", члены русского собрания, от которых в немалой степени зависело наше будущее. Это были члены Нарвского русского общественного собрания: художник К. Коровайков, директор русской гимназии Б. Давиденков, П. Леонов и еще кто-то, сейчас не помню. Эти трое впоследствии стали во главе нашего молодежного объединения, о котором пойдет речь ниже.   А началось все с того, что Коровайков спросил:   - А как вы смотрите на то, что здание Нарвского русского общественного собрания станет одновременно домом спорта и культуры нарвской русской молодежи?   С нашей стороны возражений не было и мы с энтузиазмом начали решать практический вопрос: с какой стороны начинать действовать, каким образом обрабатывать Совет старшин.   Тут же набросали проект коллективного письма-обращения в Совет и между собой распределили, кто персонально будет обращаться к членам Совета. На мою долю выпала задача "обработать" председателя Совета старшин. Нарвского богатея Сергея Андреевича Байкова, владельца песочного карьера, директора Нарвского общества взаимного кредита.   Принял меня Байков вежливо, внимательно прочел наше коллективное обращение, выслушал доводы, но уклонился дать какое-либо обещание, информировав, что решение будет принимать Совет старейшин, а может быть и общее собрание.   Такие же результаты были получены в ходе визитов и к остальным членам Совета, никто не рискнул дать хоть незначительные обещания из боязни "как бы чего не вышло".   К нашему общему делу мы подключили и прессу. Газета "Старый русский листок" отмечала в своей передовой статье, что "...давно пора обратить внимание на разумное желание русской молодежи организовать спортивно-просветительное общество и дать ей приют в стенах Нарвского русского общественного собрания"...   Все лето 1927 года продолжались переговоры, завершившиеся решением Совета старейшин предоставить молодежи для кружковой работы две пустовавшие комнаты на первом этаже здания, а пользоваться залом и сценой на общих основаниях, то есть за плату.   Памятной датой для нарвской русской молодежи явилось воскресенье 13 октября 1927 года. До отказа переполненный зал Нарвского русского общественного собрания гудел задорными голосами горячей молодежи, решавшей в этот день свою судьбу. Председательствовал П.П. Аксенов, я был секретарем. В ораторах недостатка не было. Говорили подолгу, с азартом, так, что зал не раз оглашался дружными продолжительными аплодисментами, На предложение организовать в Нарве русское спортивно-просветительное общество более двухсот молодых рук взметнулось кверху.   Избрали правление вновь организованного общества. Должности в правлении распределились следующим образом:   П.П. Аксенов - председатель,   С.В. Рацевич - секретарь,   Г.Т. Лебедев - зам секретаря,   К.М. Каравайков - казначей,   Б.В. Христофоров - зам казначея,   П.Н. Леонов - зав. хозяйством,   В.О. Жгун - библиотекарь,   В последующие годы в правление входили так же И.П. Корсаков, С.Д. Кленский, Ф.Т. Лебедев, Б.А. Давиденков, А.М. Фомин, Н.К. Надпорожский, Л.А. Грюнбаум, М.Н. Егоров, В.И. Зимин, М.Н. Баранов, К. Лукьянов.   Секции возглавляли:   Б.В. Христофоров - драматическую,   С.В. Рацевич - литературную,   П.Н. Леонов - спортивную,   В.О. Жгун - шахматную.   В скором времени молодое общество, получившее наименование героя русских былин, великана-богатыря Святогора, стало самостоятельной юридической единицей, зарегистрировало собственный устав.   Былинному Святогору, символу силы духа и мощи был дан в руки горящий факел просвещения для русской молодежи города Нарвы, - таким выглядел святогоровский значок, который мы все носили. Присвоение обществу имени Святогора происходило в торжественной обстановке. "Наша задача, - говорилось тогда на собрании, - создание и воспитание гармонически развитой личности, укрепление духа и тела человека. Люди высокой умственной культуры, но хилые и слабые, не люди нового века. И, наоборот, люди стальных мышц и здоровья, но ограниченного умственного кругозора, тоже далеко не идеал человека".   За первую неделю организации, в общество вступило 260 человек. Больше всего желающих было заниматься в спортивной секции. Молодежь интересовалась французской борьбой (рук. К. Лукьянов), пин-понгом (рук. М Егоров), шахматами (рук. В.Жгун). записывались в футбольную команду, интересовались легкой атлетикой.   Руководитель драматической секции Б.В. Христофоров обратился в правление с просьбой привлечь к занятиям с любителями драматического искусства дополнительно двух руководителей-режиссеров, чтобы охватить работой всех 70 человек, вступивших в секцию. В помощь Христофорову назначили В.И. Римского и меня. Между собой мы договорились об очередности постановок на сцене Нарвского русского общественного собрания.    

----------------------------------------------""-------------------------------------------------    

Многолюдно проходили литературные четверги. Молодежь единодушно высказывалась за ознакомление в первую очередь с советской литературой. Книги советских авторов, в ограниченном количестве поступавшие в Нарвскую городскую русскую библиотеку, удавалось получать с большим трудом по очереди и предварительной записи. Для "Святогора" книги выдавались вне очереди. Литературные новинки читались и обсуждались на секционных занятиях. Читали вслух произведения прозаиков Леонова, Пильняка, Лидина, Малашкина, Замятина, поэтов Маяковского, Блока, Есенина. Молодежь интересовало все, происходившее в Советском Союзе, жизнь города и деревни, коллективизация, промышленный подъем, развитие науки и техники, быт, охват всего населения обязательной учебой и многое другое.   Новая жизнь "за проволокой" служила темой самых оживленных дискуссий. Спорили до исступления, со свойственной молодежи азартом, а когда литературные произведения служили материалом для литературных судов, "четверги" затягивались далеко заполночь.   Как говорится, под занавес, любили послушать советских юмористов Михаила Зощенко, Пантелеймона Романова. Среди нас находились и противники советского юмора, утверждавшие, что он груб и неэтичен. Возражавшие ссылались на Горького, высоко ценившего юмор Зощенко:   - Хорош Зощенко! Очень хорош!   А в одном из своих писем Горького Зощенко читаем: "... А юмор ваш ценю высоко. Своеобразие его для меня, да и для множества грамотных людей, бесспорно, так же как бесспорна и его "социальная педагогика..."   О литературных "четвергах" заговорили по городу. Среди, с позволения сказать, критиков, нашлись и такие, что не могли простить молодежи увлечение советской литературой.   За анонимной подписью "педагог" в № 1 (625) газеты "Старый нарвский листок", появилось письмо в редакцию такого содержания:   "...Невольно приходится сожалеть о том, что литературный кружок "Святогора" взял нездоровый уклон влево. Кружок, под чьим-то влиянием, стал увлекаться разбором произведений советских авторов. Ярым сторонникам советской литературы стоит заметить, что как бы они не пытались усмотреть только положительные качества в изучении советской литературы, она бесспорно насыщена отвратительной большевистской агиткой... Странно лишь, что руководители литературного кружка сами не видят всего того вреда, который, вольно или невольно, наносят нашей, слава Богу, пока национально настроенной русской молодежи..."   Письмо вызвало соответствующий резонанс в Совете старшин Нарвского русского общественного собрания. Руководителям "Святогора" доли понять, что если занятия в литературном кружке пойдут и дальше в таком направлении, то Совет старшин вмешается в это дело и пресечет в стенах собрания пропаганду коммунистических идей.    

------------------------------------------------""-------------------------------------------------    

В качестве разумного досуга и источника доходов являлись святогорские "воскресники", проводившиеся в зале собрания не только для молодежи, но и для более взрослого населения города. Как и всякое начало, "воскресники", проводившиеся по воскресеньям с 5 до 7 вечера для всех желающих, не блистали оригинальностью и глубиной содержания. Устроители еще сами отчетливо не представляли, в какую форму их облечь, что надо предпринять, чтобы они носили характер развлечения и вместе с тем преследовали воспитательное значение. Сперва мы посвящали "воскресники" какой-либо знаменательной дате, к примеру: освобождение крестьян от крепостной зависимости (1861 год). Приглашался лектор и по окончании получасовой беседы, проводилась концертная программа, в которую включались произвольные номера, мало имевшие отношения к самой лекции.   Хорошо помню первый "воскресник" 27 октября 1927 года. Повидимому тяга к такому культурному мероприятию была столь велика, что благодаря открытому доступу публики, платившей по желанию, кто сколько может, наружные двери русского общественного собрания пришлось закрыть, так как зал был заполнен полностью. И каждое воскресенье эта картина повторялась. Пришлось пускать по билетам, предварительно продававшимся по самой минимальной цене. Но публика, охотно посещавшая наши "воскресники" настаивала, чтобы их пропускали без пропуска каждое воскресенье.   Предварительное обсуждение каждой программы в отдельности, её согласование с темой "воскресника", придавали выступлениям тематический характер. Присутствуя на "воскреснике", посвященном П. И. Чайковскому, публика слушала инструментальные произведения композитора, его романсы, оперные арии. Большим разнообразием литературного материала был насыщен вечер памяти Некрасова.   Со сцены "Святогора" зазвучала классическая речь Пушкина, Гоголя, Островского, Чехова, Льва Толстого, Алексея Толстого, а также современных русских, зарубежных и советских писателей.   Требования зрителей от "воскресника" к "воскреснику" росли. Их уже не удовлетворяли концертные программы, небольшие миниатюры, малосодержательные водевили. Появилась тяга к большим сценическим формам, выражалось пожелание видеть много актовые драматические произведения.   За время существования "Святогора" в стенах Нарвского русского общественного собрания было проведено девяносто девять "воскресников", постановку которых осуществляли три режиссера: Б.В. Христофоров, В.И. Римский и я. Не ограничиваясь режиссерской работой, мы сами принимали участие в спектаклях в качестве актеров, как в собственных постановках, так и у других режиссеров.   Из классического репертуара на "воскресниках" были поставлены: Чехова - "Дядя Ваня", "Юбилей", "Предложение", "Трагик поневоле" и несколько инсценировок рассказов писателя; Островского - "Бедность не порок", "Не так живи, как хочется", "Свои люди- сочтемся", "Не все коту масленица", "На бойком месте", "Не было ни гроша, да вдруг алтын", "Лес"; Льва Толстого - "От ней все качества"; Алексея Толстого - "Нечистая сила", "Кукушкины слезы"; Найденова - "Дети Ванюшина".   Десятки пьес сыграли других авторов: Мясницкого - "Ни минуты покоя"; Сабурова - "Домик на Монмартре", "Дорога в ад"; Ренникова - "Беженцы всех стран"; Брандова - "Тетка Чарлея"; Кадельберга - "Темное пятно"; Глясса - "Поташ и перламутр"; Туношенского - "Зарница"; Ге - "Кухня ведьмы"; Сомова- "Золотая рыбка"; Трефилова - "Деньги"; С.Белой "Безработные"; Паньоля - "Честный жулик"; Катаева - "Квадратура круга"; Чирикова - "Во дворе, во флигеле"; Зощенко - "Уважаемый товарищ"; Лисенко-Коныча - "Живые покойники" и другие.   Существовавший при "Святогоре" дамский кружок, в ведении которого входило проведение лотерей, выставок, предварительная продажа билетов, приготовление буфета, организация чаепитий и так далее, решил собственными силами провести дамский "воскресник". Обратились ко мне с просьбой подыскать соответствующую пьесу, в которой заняты были бы только женщины.   - Помилуйте, милые дамы, - с улыбкой ответил я, - насколько мне известно, таких пьес нет.   - Нет, нет, - категорически заявили дамы, - мужчины из нашего спектакля должны быть исключены. Мы не желаем играть с ними!   Пришлось покопаться в городской библиотеке и с большим трудом, совершенно случайно я обнаружил пьесу Сомова "Рассеянность" с 14 исполнителями, одними женщинами. Не могу конкретно вспомнить её содержание, припоминаю только, что большинство действующих лиц по ходу действия говорят о мужчинах, тоскуют, ревнуют, страдают о них, что естественно вызывает веселое оживление у зрителей.   После спектакля, для ограниченного круга гостей, состоявшего из руководителей "Святогора", дамы организовали чайный стол и к нему пригласили меня, как режиссера спектакля. Не обошлось без речей, самовосхваления, подчеркивания, что не всегда участие мужчин обязательно, можно обойтись и без них. В душе я посмеялся и решил их все же подкусить:   - Милые дамы! - начал я, решив для начала подсластить горькую пилюлю, которую хотел им преподнести, - надо отдать вам должное. Вы прекрасно организовали "воскресник", зрители тепло встретили ваше выступление и в пьесе и в концертной программе. Порядок в зале поддерживался образцово и касса сработала неплохо. Словом, все остались очень довольны и высказывали пожелания еще раз присутствовать на подобном "воскреснике". Но есть одно маленькое "но", на которое хотелось бы обратить ваше благосклонное дамское внимание. Я, например, не совсем согласен с вашим утверждением, что участие мужчин в дамском "воскреснике" не обязательно и вы можете обойтись без них, что сегодня и подтвердили. Как вы не стремились, мужчины были около вас, они оказались для вас необходимы.   Словно в пчелином улье загудели десятки женских голосов с явным намерением выступить против.   - Это не правда, мы все сделали сами!   - Мужчин на сцене не было!   - Да здравствует женская эмансипация!   Терпеливо подождав, пока реплики смолкнут, я закончил свое обращение к дамам такими словами:   - "Друзья! К чему весь этот спор!?" - начал я словами известной басни Крылова, - будьте до конца принципиальными. Здесь за столом сидит наш уважаемый аккомпаниатор Сергей Дмитриевич Кленский. Он провел за роялем всю концертную программу. Вы не станете возражать, что Сергей Дмитриевич все-таки мужчина? А ваш покорный слуга, я имею ввиду себя, готовил спектакль. В некотором роде и я принадлежу к мужскому роду.   Дальше за столом раздался дружный смех и возражений не последовало.    

 

38. Никифоров-Волгин.       



     После спектакля Никифорова-Волгина - "Ваня и Маша".   Никифоров-Волгин в первом ряду слева.      

 

Учитывая пожелания родителей не забывать развлечениями детвору, "Святогор" в зимний период давал детские утренники, ставил русские сказки Лукашевича - "Победила", Шварца - "Красная шапочка", Никифорова-Волгина - "Ваня и Маша".   На авторе последней сказки хочется остановиться подробнее. В продолжении более двадцати лет нас связывала дружба и совместная журналистская работа.   Василий Акимович Никифоров родился в 1901 году в селе Кимрах на Валге, в семье потомственного сапожника, страдавшего запоями. После революции 1917 года семья Никифоровых с четырьмя детьми приехала в Нарву. Мать была единственной кормилицей семьи, тяжело занимаясь стиркой чужого белья. Жили они в холодной мансарде дома Гугиной на Рыцарской улице. Мать была воспитана в религиозном духе, который передала и своим детям. У Васи с раннего возраста пробудились желания к познанию окружающего мира, всепоглощающая любовь к книгам и чтению. Шесть классов начальной школы послужили для него трамплином к дальнейшей учебе. Для учебы в гимназии денег не было, пришлось идти работать. Учиться приходилось дома, сдавать экзамены экстерном. Не раз пьяный отец шпандырем избивал сына, когда заставал его ночами сидящим за книгами, чтобы не тратил керосин на лампу. Вася увлекался логикой, философией, историей, но больше всего любил русских классиков: Лескова, Достоевского, Чехова. Знал он их отлично, мог на память процитировать многие отрывки из их произведений.   Немногие знали, что В. Никифоров не лишен авторского дарования, пишет небольшие рассказы, зарисовки с натуры, маленькие фельетоны. Его первые литературные произведения грешили подражательством Глебу Успенскому, но позднее стали более зрелыми, самостоятельными и оригинальными. Их отличала образность языка Лескова, мягкость и лирика Чехова, религиозный мистицизм Достоевского.   Печататься Никифоров начал рано, в основном на страницах нарвских газет, помещая фельетоны на злобу дня, миниатюрные рассказы.   Устроиться на работу псаломщиком в Спасо-Преображенский собор ему помогло знание православного богослужения и высокий голос с отчетливой выразительной дикцией. Пребывание в церковных кулуарах позволило ему, очень наблюдательному и всем интересующемуся, слышать и видеть церковную жизнь в двух аспектах: внешнюю, показную, построенном на молитвенном благоговении, тишайшем смирении, отрешенную от мирских сует и внутреннюю - закулисную, приоткрывающую завесу на неприглядную картину человеческих пороков: пьянство, стяжательство, фарисейство, лицемерие не только среди духовенства, но и тех, кто аккуратно приходил в храм молиться, а за церковной оградой вели себя далеко не подобающим образом.   Задолго до начала богослужения, Никифоров забирался в укромный уголок церковной сторожки, вооружался блокнотом и карандашом и записывал о чем говорили между собой богомолки и случайно заходившие погреться, а заодно и посплетничать. Острые словечки, остроумные замечания позднее оказывались в его произведениях.   Однажды у автора появилась новая подпись - В.А. Никифоров-Волгин. Тверские истоки великой русской реки хорошо запомнились тогда еще мальчику и теперь стали составной частью его литературной фамилии, которая стала появляться на страницах русских журналов "Гамаюн", "Витязь", "Старое и новое", "Полевые цветы" выходивших в Таллине и Риге. За рассказ "Золотая чаша" на литературном конкурсе в Таллине автор получил первую премию. Высокой награды удостоился он в тридцатых годах на конкурсе, организованном редакцией литературного журнала "Иллюстрированная Россия" в Париже среди молодых русских зарубежных писателей за рассказ "Архиерей", удостоенный второй премией.   Весной 1926 года Василий доверительно сообщил мне, что написал драматический этюд под названием "Безумие", просит его послушать и, если после совместного обсуждения, мы найдем его подходящим для постановки, то не смогу ли я сыграть этот этюд на сцене, так как в нем всего лишь одно действующее лицо. В этюде, рассчитанном на 45 минут сценического действия, рассказывалось о судьбе офицера русской армии, потерявшего родину, семью, здоровье, оказавшегося в психиатрической больнице. По своему характеру произведение напоминало рассказ Гоголя "Сумасшедший" и в какой-то степени "Записки сумасшедшего" Апухтина. Читал автор с большой экспрессией, по актерски ярко и выразительно. В чтении этюд производил сильное впечатление и я подумал, что он сможет захватить зрителя, прочитанный со сцены.   Делясь мыслями об особенностях литературного произведения, я сказал, что в нем немало достоевщины и моментами кажется, что герой напоминает Раскольникова. Нагромождение страданий и ужасов придает этюду гнетущее впечатление. Все три четверти часа зритель пребывает в тяжелом подавленном состоянии. С моими замечаниями автор согласился и, темнее менее, отказался смягчить отдельные места и тем более изменить.   Сыграть героя этюда, Измаилова, я, конечно, согласился. Слишком заманчиво было в неполные 25 лет показаться на сцене в такой психологической роли, о которой может только мечтать даже опытный актер. Первым делом я выучил текст наизусть. Репетировал почти каждый день в присутствии Василия, согласовывал с ним мизансцены, вместе решали детали постановки: декорации, костюм, что должно быть на сцене. Сразу же по окончании репетиции вместе обсуждали её ход, вносили коррективы и исправления. Не обходилось без горячих споров. Один раз даже поругались, но когда остыли, пришли к общему знаменателю и продолжили интересную работу.   12 февраля 1928 года на очередном "воскреснике" показали премьеру под названием "Безумие Измаилова". Действие происходит в палате психиатрической больницы и завершается эффектным финалом: гаснет свет, открывается второй занавес, на котором дивная панорама Московского Кремля, слышится отдаленное пение, заглушаемое колокольным перезвоном. Измайлов на коленях молится и в умилении простирает руки в сторону собора Василия Блаженного.   С затаенным вниманием, прерываемым иногда всхлипыванием и плачем, слушал зал печальную повесть русского офицера, завершающего свой жизненный путь в стенах сумасшедшего дома.   После показа автора несколько раз вызывали на сцену. Газета "Старый Нарвский листок" в № 15 от 21 февраля 1928 писала:   "...Безумие В. Волгина - полная чаша страданий, которую бережно, без натяжки, страдальчески красиво передал зрителям С. Рацевич. Это не только талантливость артиста, а нечто такое, что дается немногим избранным..."   На этом Василий не поставил точку. Он решил свой драматический этюд превратить в двухактную пьесу с эпилогом, рассказав, как протекала жизнь Измаилова в России, окруженного любящей семьей. Какие потрясения ему пришлось пережить в период двух революций и как он, в конце-концов, потерявший родных и близких, очутился на чужбине. Голодный, больной и безработный Измайлов скитается по ночлежкам и трущобам. Все от него отворачиваются. Никому нет дела до таких, как он, они на каждом углу, презираемые богачами Запада, в состоянии бреда, когда-то блестящий гвардейский офицер, которого едва прикрывают лохмотья, во весь голос взывает к справедливости, человеколюбии к русским изгнанникам. Сыгранный ранее этюд венчал пьесу.   Никифоров-Волгин предложил мне снова взяться за роль Измайлова, на этот раз значительно расширенную. Договорились, что спектакль под названием "Безумие Измайлова" пройдет в мой бенефис (театральные именины) 19 января 1929 года. Участвовать в спектакле я пригласил актеров Нарвского русского театра: А.М. Скаржинскую, Е.А.Люсину, А.А.Гагарина, Н.В. Белгородского, а также ведущих любителей из театрального коллектива "Святогора".   Как показалось мне и многим актерам, участвовавшим в постановке, пьеса грешила многими недостатками: в ней мало было действия, утомляли длинные монологи. Натурализм в обрисовке героев мешал сценическому восприятию пьесы и, вообще, спектакль получился сырым, не доработанным. Спектакль прошел не хорошо и не плохо, но не затронул чувств, как это было в этюде.   Изредка В.Никифоров Волгин пробовал силу своего пера в критических статьях на литературные темы, давал обзор книжных новинок, писал о местных литераторах и поэтах. Не раз редакция поручала ему писать рецензии на концерты и спектакли. Об одной конфузной рецензии не могу умолчать.   В Нарвском русском театре ставили пьесу Островского "Без вины виноватые". Никифоров должен был дать рецензию на этот спектакль, но засиделся в чьих-то гостях, на спектакль не пошел, а решил написать рецензию дома, благо программка с фамилиями актеров у него была на руках. Написав рецензию, он её сдал в номер и пошел спокойно спать.   На следующий день газета ушла в продажу с этой рецензией. Неожиданно часов в 10 раздался телефонный звонок.   - Пригласите, пожалуйста, к телефону редактора Бориса Ивановича Грюнталя.   - Я вас слушаю, - поднял трубку Грюнталь.   - Вас беспокоит режиссер Нарвского русского театра Чарский. Здравствуйте Борис Иванович! Премного благодарен за обстоятельную рецензию о пьесе "Без вины виноватые".   - Всегда рады вам послужить! - ответил ничего не подозревающий редактор, который не почувствовал иронии в голосе режиссера.   - Мы прочли с удовольствием и с удивлением... - продолжал невозмутимым тоном Чарский, - Ведь спектакля же не было. Его отменили по болезни исполнителя роли Дудукина Бориса Христофорова, о котором рецензент написал, что он отлично воплотился в образ русского купца-мецената...   В редакции воцарилось молчание, все ждали реакции Грюнталя. Положив трубку, он гневно потребовал хоть из-под земли выкопать Никифорова. Но Василия не было три дня и когда он появился, нет надобности говорить, какой шумный разговор произошел между ним и редактором. Но это уже было не то, что могло произойти сразу же после разговора с Чарским, поэтому остроумный издатель Нилендер не преминул отпустить по адресу Никифорова злую шутку:   - А все-таки Вася Волгин не может про себя сказать, что он без вины виноватый!   

  ------------------------------------------------""--------------------------------------------------    

Наибольшего расцвета деятельность общества "Святогор" достигла в период 1928-1932 годов, имея в своем составе около 250 членов. Из-за расширяющейся работы помещения Нарвского русского общественного собрания стали тесными. Стали возникать споры относительно очередности использования помещений для кружковой работы. В наиболее привилегированном положении находились артисты. Имевшие в своем распоряжении сцену и гримерные помещения, где проводились занятия. Основной костяк святогоровских артистов составляли: Евгения Вережникова, Клавдия Галактионова, Зинаида Витковская, Зоя Шейко, Василий Зимин, Владислав Дембовский, Борис Круглов, Анатолий Дурдиневский. Они выросли на святогорской сцене, актерски возмужали, играли профессионально, уверенные в себе и своих силах. С ними делили успех исполнители меньших ролей: Вера Яблонская, Александра Ворончихина, сестры Ольга и Люка Кюн, Анна Горшанова, Ирина Лкебедева, Галина Зигон, Елена Иванова, Таисия Аксенова, Тамара Лютова, Евгения Вералева, Юлия Мамонтова. Аннета Вереха, Зинаида Петрова, Федор Лебедев, Михаил Баранов, Александр Михайлов, Константин Кузьмин, Константин Лукьянов. Василий Петров, Роман Румянцев, Григорий Лебедев, Георгий Филиппов, Николай Чупулин и другие.   Некоторые из наиболее одаренных - Е. Вережникова, В. Зимин, В. Дембовский, К. Кузьмин, А. Михайлов, К Лукьянов, поступили в нарвский русский театр, в который суфлером была принята З. Петрова.   Надо отдать должное как руководителям, так и рядовым членам этой популярной в свое время организации в Нарве. За десять лет своего существования "Святогор" снискал среди молодежи огромную популярность, Русская печать не скупилась, на хвалебные отзывы, призывая молодежь в других городах следовать примеру "Святогора" объединяться в культурно-просветительной работе, отдавать себя целиком этому движению.   По "Святогору" равнялись многие молодежные организации, стараясь брать пример в методике работы, приезжали знакомиться с деятельностью кружков, руководителями и рядовыми членами общества.   И вдруг, случилось непонятное. Из "Святогора" один за другим стали уходить руководители, наиболее активные его деятели. Внутренние неурядицы. Подсиживание, интриги, борьба за власть сразу же отразились на деятельности организации в целом. Вдобавок примешивались нездоровые политические течения. Совет старшин занял непримиримую позицию к левонастроенным элементам "Святогора", которые открыто выступали против консервативно настроенного русского общества. Дошло до того, что правлению "Святогора" предложили очистить помещение Нарвского русского общественного собрания.   "Святогор" переехал на бульвар в дом наследников Лаврецовых, где в свое время занимался Христианский союз русской молодежи. Возглавлявшийся американцем Райтом. Вскоре квартиру сменили на дом Портена на Рыцарской улице. Последним пристанищем общества была небольшая квартира в доме Журавлева на Вышгородской улице.   11 января 1937 года в № 3/1649/ газеты "Старый Нарвский листок" появилась заметка с броским печальным заглавием "Конец Святогора":   "... По городу расклеены объявления о судебном аукционе имущества "Святогора". В продолжении последних месяцев, когда "Святогор" агонизировал и в нем ничего не делалось, его руководители возвещали, что де в "Святогоре" все благополучно. Неумение руководить, уход лучших людей привели к тому, что в нем осталась кучка членов (около 20-ти человек). Имя славного былинного богатыря посрамлено..."     


39. Хорошие примеры находят последователей.    

 

Десятилетнее существование в Нарве спортивно-просветительного общества "Святогор" оставило заметный след в жизни русского общества и имело принципиальное значение в деятельности других русских молодежных организаций не только города, но и деревни.   Своей полезной, разносторонней просветительской работой "Святогор" декларировал, что без передовых взглядов и идей, при отсутствии стремления эволюционизировать культурную работу с массами, консерватизм старых общественных деятелей никогда не удасться изжить. Такая, с позволения сказать, общественная жизнь будет топтаться на одном месте и её окончательно захлестнет косность и скука.   "Святогору" не хватило "пороху в пороховницах". Взяв отличный старт, организация не смогла в силу многих причин вести трудную борьбу в преодолении общественных барьеров. Быть может, найди она поддержку старших, такого конца не последовало бы. В самам деле, старшие общественники с первых же дней существования организации заняли позицию сторонних наблюдателей: дескать, посмотрим, что из этого выйдет, а когда убедились, что дело пошло налад, стали выискивать у непослушных молодых людей крамолу и политику, обвинять в разных грехах, охаивать и осмеивать "зеленых" общественников.   В то же время, если "Святогору" не удалось жить долго, то его полезные и хорошие примеры нашли своих последователей.   Совместными усилиями русской общественности города и деревни "Святогор" организовывал в Нарве несколько лет подряд "Дни русской песни", которые, в конце концов, вылились в форму Русского певческого праздника, отмеченного в Нарве в 1937 году.   Огромное общественно-культурное значение имели краевые съезды общественных русских деятелей Нарвы и Принаровья, созывавшиеся по идее "Святогора" по вопросам поднятия экономической и культурной жизни русской деревни и оказание ей помощи со стороны города. Святогорцы постоянно выезжали поодиночке и группами в деревни для организации на местах "Дней русского просвещения", читали лекции, налаживали работу Народных домов. В свою очередь из деревень в Нарву на святогорские семинары для обмена опытом и просто в гости приезжали деревенские активисты.     

 


  

15-ти летний юбилей сценической деятельности артистов театра

А.М. Скаржинской и А.А. Гарина 5.11.1935 г. Постановка спектакля

"Мадам Сен-Жен" Сарду. А.М. Скаржинская в роли Сен-Жен

А.А. Гарин в роли Наполеона


     Пример деятельности "Святогора" принял Народный дом Суконной и Льнопрядильной мануфактур. Неизменные танцульки сменились культурно-просветительными вечерами. Рабочие обеих фабрик, как на "воскресниках" "Святогора", каждое воскресенье к пяти часам собирались в Народный дом послушать популярную лекцию на медицинскую, общественно-политическую, литературную темы. А по её окончании остаться на концерте или спектакле. Из состава любителей театральной деятельности артист Нарвского русского театра Александр Александрович Гагарин вместе с женой, тоже артисткой театра Александрой Михаиловной Скаржинской, организовали театральный коллектив, которому под силу оказались такие пьесы, как: "Бешенные деньги", "Гроза", "Таланты и поклонники" - Островского, мелодрамы "Поруганный", "Вторая молодость", "За монастырской стеной", "Неизвестная", "Две сиротки", "Ванька ключник". Рабочих знакомили и с советской драматургией: "Чудесный сплав", "Квадратура круга", "Чужой ребенок", "Платон Кречет", "Зойкина квартира". Здесь, как и в "Святогоре" руководители и исполнители трудились бесплатно, стремясь принести пользу рабочим и получить удовольствие от игры на сцене.   Этими энтузиастами были: В. Крутикова, И. Леонтьева, Е. Нусбаум, В. Сергеева, З. Фридолин, А. Павлова, О. Карташова, М. Кельберг, В. Письменная, К. Белов, Н. Долинин, А. Мошников, Л. Газачко, П. Андреев, К. Письменный и другие, которых я уже и не помню. По поручению Нарвского народного университета я бывал частым гостем Народного дома, проводя в нем вечера русской художественной литературы.   Устраивая, например, Пушкинский вечер, после небольшого вступительного слова, включавшего биографические данные и основные сведения о творчестве поэта, читал поэму "Руслан и Людмила", сопровождая рассказ показом цветных диапозитивов. Таким же образом знакомил рабочих с повестью Гоголя "Старосветские помещики", поэмой Лермонтова "Песня о купце Калашникове". Подобные лекции вызывали огромный интерес слушателей, особенно детей. Всегда интересовались, когда и о чем будет следующая лекция.   До тридцатых годов Ивангородский форштадт, или, как его в простонаречии называли "Ванькина деревня", был самым отсталым районом города, который славился пьянками и драками и крайне нуждался в организации культурно-просветительной работы. С приходом к руководству Ивангородским пожарным обществом советника Нарвского городского самоуправления, а позднее депутата от Русской фракции Государственного собрания, Александра Ефимовича Осипова, жизнь этого района во многом изменилась. Увеличились ассигнования на благоустройство, полиция более внимательно следила за порядком, появились фонари вдоль темных ранее улиц. За отсутствием средств, строить Народный дом не представлялось возможным, а вот надстроить второй этаж в пожарном депо, где смогли бы разместиться театральный зал и комнаты для кружковой работы, не составляло большого труда. Для этой цели у пожарных нашлись средства и люди. Энергичный Осипов в течение одного года собрал пожертвованный материал и осуществил постройку. При Ивангородском пожарном обществе заиграла на сцене местная молодежь, участвовавшая каждое воскресенье в "Часах отдыха". Их популярность быстро начала расти среди всех слоев населения Ивангородского форштадта. В этом была не малая заслуга руководителя драматического коллектива, преподавателя естественных наук Эмигрантской гимназии К. И. Плотникова. Любимому драматическому искусству он отдавал все свое свободное время, занимался с завидной кропотливостью, старательно проводил репетиции. Неудачи его нисколько не смущали, потому что рано или поздно он добивался своего. Занимавшаяся под его руководством молодежь любила режиссуру Плотникова, стремление его воспитывать коллектив на русском классическом материале. Большего поклонника Островского я не встречал.   - Приобщая молодежь к русскому театру, - говорил этот бескорыстный энтузиаст драматического искусства, - мы обязаны в первую очередь ставить пьесы Островского.   Других драматургов Плотников избегал, несмотря на все попытки некоторой части молодежи агитировать за пьесы других авторов.   Кто же были участниками ивангородских "Часов отдыха", кого многочисленная публика с удовольствием смотрела и от души благодарила за удачно воплощаемые образы Островского?   Состав был самый разнообразный и по возрасту и по социальному положению. Имелись ученики старших классов начальных школ, молодые рабочие Нарвских мануфактур, мастеровые-сапожники, домохозяйки: Е. Гринберг, В. Белова, Г. Вырну, З. Белова, Е. Нусбаум, Т. Иванова, О. Бух, Т. Турнау, Т. Корсакова, К Письменная, А. Пакк, К. Белов, Н. Иванов, Н. Аман, П. Кочнев, А. Сакала, Ф. Ходунов, Л. Газачко и лругие.   Летом культурно - просветительная работа переносилась под открытое небо в большой сад Ивангородского пожарного общества. С концертами из Принаровья приезжали хоры, соревновались в плясках танцоры, устраивались конкурсы на лучшего баяниста и гармониста.     


40. Культурные учреждения Нарвы.    

 

Показателем культурно-просветительной работы в городе было наличие театральных помещений, концертных и танцевальных залов, народных домов. Клубов и так далее.   Современный деятель просвещения вероятно поинтересуется, какими помещениями для спектаклей, концертов, лекций, вечеров располагала Нарва до 1940 года, имевшая 26 - 27 тысяч населения.   Прежде всего было два крупных зрительных помещения: театр общества трезвости "Выйтлея" на 538 мест и театрально-концертный зал общества "Ильмарине"   В помещении "Выйтлея" работало две театральные труппы: русская и эстонская. Имели место выступления симфонического оркестра, гастроли театральных коллективов и концертных групп.   Сцена "Ильмарине" значительно уступала по размерам и по оборудованию сценической площадке "Выйтлея", поэтому спектакли здесь давались реже, хотя, с другой стороны, антрепренеры предпочитали арендовать "Ильмарине" по материальным соображениям: большее количество мест обеспечивало хороший сбор. При "Ильмарине" работал любительский драматический кружок на эстонском языке. Русские здесь не занимались.   Для концертов пользовались небольшим залом немецкого общества "Гармония", служившего одновременно и танцевальным залом, местом для устройства благотворительных вечеров с концертной программой, кабаре, маскарадами, карнавалами.   В центре старого города имелись отдаваемые в аренду два клубных помещения - городского добровольного пожарного общества, на углу Вышгородской и Рыцарской улиц и солдатского клуба на улице Эха. Здесь, для широкой публики, устраивались танцевальные вечера и посещала их молодежь, проживавшая в центре города.   "Привилегированное общество" чаще всего собиралось в немецком клубе "Гармония". Здесь на закрытых вечерах можно было увидеть администрацию кренгольмских фабрик, конечно немцев, всех тех, кто мог без ущерба для семейного бюджета выложить немалые деньги за столики и ночное кабаре.   О Нарвском русском общественном собрании на углу Кирочной и Рыцарской улиц я уже говорил. На закрытых вечерах русское купечество и промышленники со свойственной русской душе размахом веселились "во всю Ивановскую".   На ведомственном положении находилось и офицерское казино на Вестервальской улице. Доступ сюда был открыт не каждому.   Для нужд кренгольмских рабочих имелся Народный дом с залом. Сценической площадкой, библиотекой, комнатой для кружковой работы. Три раза в неделю демонстрировались киносеансы. В канун праздников и в сами праздники устраивались танцевальные вечера. Изредка давались спектакли и концерты. Дом этот сохранился и до наших дней, перестроенный в спортивный зал.   Служащие Кренгольма имели свой клуб, носивший наименование английский, рядом со старым стадионом (отделение гинекологии Кренгольмской больницы).   Специфично отдыхали служащие. О лекциях не имели представления. В редких случаях собирались на концерты или спектакли. Как правило играли в биллиард, кегли, карты, сидели в буфете.   Такая же картина "культурного отдыха" наблюдалась и в клубах служащих Суконной и Льнопрядильной мануфактур. В карты и биллиард играли до утра, причем, на деньги. Кутежи в клубах были обычным явлением.   О деятельности народного дома Суконной и льноджутовой мануфактур я говорил выше. По своим размерам здание Народного дома не могло удовлетворить культурных потребностей рабочих. Здание давно нуждалось в расширении. Об этом не раз совет рабочих обращался к администрации, но дальше обещаний дело не шло.   Многообещающей и перспективной работой радовало Ивангородское пожарное общество. Развитие культурно-просветительной деятельности не замыкалось на в узких рамках интересов жителей Ивангородского форштадта. Оно ширилось не только за счет связей с окрестными деревнями Нарвской волости (Захонье, Заречье, Комаровка, Венкуль, Саркуль) но и с районами Верхне-Наровья и даже Причудья. Деревенские культурно-просветительные общества постоянно приезжали в Ивангородское пожарное общество, происходило творческое соревнование, молодежь обменивалась опытом, заводила дружбу. Росло национальное самосознание, укреплялись культурные интересы, заставлявшие деятелей города и деревни идти рука об руку с отстаивании политико-экономических интересов.   После ликвидации "Святогора" крайне неловко чувствовал себя совет старшин Нарвского русского общественного собрания. После столь бурной и живой деятельности в стенах собрания все вдруг замерло, стало покрываться прежней плесенью. Надо было что-то предпринимать, чтобы в какой-то степени себя реабилитировать перед общественным мнением, - дескать и без молодежи мы можем ставить "воскресники". Из молодых членов Русского клуба при русском общественном собрании, их жен и молодежи собрали драматический кружок, который возглавил режиссер-любитель А.И. Михелис-Лесной. Пьесы подбирались по личным пристрастиям режиссера, поэтому репертуар был неравноценным, случайным. За два года своего существования, в кружке были поставлены пьесы: "Мебилированные комнаты Королева", "Говорящий немой", "На пороге великих событий", "Линия Брунгильды", "Новый дом", "Сорванец". Из-за того, что "воскресники" были нерегулярными, интерес к ним постепенно затухал и драматический кружок был ликвидирован.    

 

41. Десятилетие Товарищества Нарвский русский театр.    

 

Три этапа становления пережил Нарвский русский театр. При антрепренере А.Г. Пальме в 1919 году театр открыл занавес. Два года просуществовала антреприза. Несколько лет руководили театром его ведущие актеры: А.А.Жукова, Н.А. Волконская, А.В. Чарский, В.Н. Владимиров.   Созданию осенью 1929 года Товарищества Нарвский русский театр предшествовала большая организационная работа, в которую включились депутаты Нарвской городской Думы (русская фракция), Русский Национальный Союз, Нарвское русское общественное собрание и другие русские организации.   "... В нашей русской жизни, - писала в передовой статье газета "Старый Нарвский листок", - скромной явлениями подлинной культурности и стремлениями к высокому и прекрасному, возникновение Товарищества Нарвский русский театр событие большой важности. Жизнь города нельзя представить себе без театра. Работа его должна будет идти по пути славных традиций русского сценического искусства. Совершая большое культурное дело, театр станет родным домом для русской молодежи, воспитывая её идейно и благородно мыслящей"...   Праздник начала деятельности Товарищества Нарвский русский театр состоялся 21 ноября 1929 года показом красочной боярской пьесы Шпажинского "Чародейка" в декорациях художника К.М. Каравайкова, с участием хора под управлением И.Ф. Архангельского.   Труппа театра пополнилась молодежью из числа способных любителей, выступавших в "Святогорских" "воскресниках" и участников "часов отдыха" в Ивангородском пожарном обществе.   Кадровыми актерами и работниками Товарищества Нарвский русский театр стали: хормейстер - И.Ф. Архангельский, художник - К.М. Коровайков, балетмейстер - Э.А. Кочнева, музыкальный руководитель - Н. Шварц, суфлер - З.Н. Петрова, помощник режиссера - В.С. Петров. Режиссеры - А.В. Чарский, А.А. Гарин, А.И. Круглов. Актеры - А. Жукова, А.М. Скаржинская, Е.А. Люсина, Н.А. Карташова, В.И. Свободина, Е.К. Вережникова, О.А. Бихеле, Е.А. Морская, О.А. Григорьева, Н.А. Шварц-Чарская, И.М. Рожанская, Э.Ф. Эльская, А.А. Тинская, Б.В. Христофоров, Н.В. Белгородский, В.Р. Дембровский, В.И. Зимин, Н.И. Каубиш, Р. Мюллен-Лерский, А.И. Михаилов, К.М. Лукьянов.   В пору создания Товарищества Нарвский русский театр я работал театральным инструктором в Причудье и потому, естественно, мог только в редких случаях играть в спектаклях театра и то только эпизодические роли. В трех пьесах мне удалось сыграть: в пьесе Арцыбашева "Ревность" я сыграл роль Семен Семеновича, в пьесах Гоголя "Ревизор" - роль Бобчинского и "Вий" - роль Янкеля.   Театр не оставался в долгу перед нарвской русской общественностью. Он ежегодно весной, в отмечаемые русским национальным меньшинством "Дни русского просвещения", ставил на своей сцене образцы русской классической драматургии: "Борис Годунов" - Пушкина, "Плоды просвещения" - Толстого, "Дворянское гнезда" - Тургенева, "Царь Федор Иоаннович" - А. Толстого, "Гроза" - Островского.   "... Посеянные русским театром семена просвещения, - писала таллиннская русская газета "Вести дня" по случаю 5-летия существования Товарищества Нарвский русский театр, - дали уже свои всходы. Тот факт, что в Нарвской городской русской библиотеке увеличился спрос на произведения русских классиков, нашедших себе отражение на местной сцене, небезынтересен и заслуживает быть отмеченным. Наше молодое поколение нуждается в ознакомлении с прошлым и надо приветствовать каждое стремление дать на сцене подлинный образ исторической правды. Театру приходится затрачивать крупные суммы на осуществление сложных постановок и часто расходы превышают самыфе полные сборы, что говорит за то, что цели, преследуемые театром прежде всего культурно-просветительные..."   В дни празднования 10-летнего юбилея театра в 1939 году были подведены итоги его полезной деятельности. За десять лет театр поставил 102 премьеры, сыграв 139 спектаклей.   Русская классическая драматургия занимала доминирующее место в постановках театра. На его сцене были поставлены: "Ревизор", "Ночь перед Рождеством", "Тарас Бульба", "Вий", - Гоголя; "Дворянское гнездо", "Месяц в деревне", "Нахлебник" - Тургенева; " Смерть Грозного", "Царь Федор Иоаннович" - А.Толстого; "Гроза", "Лес", "Горячее сердце", "Таланты и поклонники", "Василиса Мелентьева" - Островского; "Обломов", "Обрыв" - Гончарова; "Преступление и наказание", "Идиот" - Достоевского; "Плоды просвещения", "Живой труп", "Анна Каренина" - Л. Толстого; "Вишневый сад", "Три сестры", "Дядя Ваня" - Чехова; "На дне" - Горького. Игрались советские пьесы: "Слава", "Чужой ребенок", "Ночной смотр", "Банкир", "Чудесный сплав". Произведения дореволюционных авторов, как русских, так и зарубежных драматургов, а также современные пьесы: "О княжне Забаве Путятишне и боярыне Василисе Микулишне" - Буренина; "Кулисы", "Девушка с фиалками", "Флавия Теснини" - Щепкина-Куперника; "Ревность" - Арцыбашева; "Ведьмаг" - Уэллса; "Шейлок" - Шекспира; "Хозяйка гостиницы" - Гольдони; "Казнь" - Ге; "Камо грядеше" - Сенкевича; "Момент судьбы" - Теффи; "Люди на льдине" - Вернера; "Домовой" - Вильде; "Цена жизни" - Намировича- Данченко; "Мистер Ву" - Оуэна; "Сплошная ложь" - Шнейкарта; "Дни нашей жизни", "Анфиса" - Андреева; "Король Дагобер" - Ривуара; "Пропущенный урок" -Бекеффи; "Измена", "Старый закал", "Цепи" - Суматова; "Прекрасная идея тетушки Ольги" - Прерадовича; "Тайфун" - Ленгеля; "Золотая клетка" - Острожского; "Девичий переполох" - Крылова; "Поташ и перламутр" - Глясса; "Темное пятно" - Кедельберга; "Вера Мирцева", "Благодать" - Урванцева; "Голубой конверт" - Деваля; "Бедная, как церковная мышь", "Женщина лжет" - Федора; "Фанни" - Паниоля; "Русская свадьба" - Сухонина; "Жар-птица" - Трахтенберга; "Бабушка" - Кайэ; "Хрущевские помещики" - Федотова; "Царская невеста" - Мея; "Я победил кризис" - Вальпуриса; "Холопы" - Гнедича; "Счастливый брак" - Триггера; "Женщина и изумруд" - Иенкинса; "Старый Гейдельберг" - Мейера; "В горах Кавказа" - Щеглова; "Школа налогоплательщиков" - Вернейля; "Как они забавлялись" - Манцанилова; "Мистер Догт" - Соммерсет Моэма и другие.   С ликвидацией буржуазного строя Эстонии изменилось лицо русского театра. Он стал именоваться в Нарве Народным театром. Почти все актеры остались на своих местах. Обновился репертуар. В основном, игрались пьесы только советских авторов, но не забывалась и русская классика, отражавшая тяжелую долю простого народа. В состав труппы влилась молодежь, деятели Принаровских просветительных обществ: Н. Закорюкин (Долгая Нива), А. Минин (Криуши), И. Фаронов (Переволок) и другие.   Вторжение немецких оккупантов в Нарву закрыло двери Русского-Народного театра. Часть актеров эвакуировалась вглубь Советского Союза, часть осталась в оккупации. Здание театра "Выйтлея" сгорело.   В урагане войны и после неё ушли из жизни: А.А. Жукова, А.В. Чарский, А.А. Гарин, Е.А. Люсина, О.А.Григорьева, П.А. Карташев, А.И. Круглов-Тригорин, Н.А. Карташева, В.В. Христофоров, А.А. Тинская, Э.Ф. Эльская, Н. В Белгородский, В.И. Зимин, В.И. Римский, Н.А. Шварц, А.И. Михаилов, К.М. Коровайков, В.С. Петров, А.Г. Пальм, А.М. Скаржинская, А. Вереха, К. Кузьмин, Ф. Лебедев.   Вечная память бескорыстным труженикам русского драматического искусства, в течении многих лет даривших нарвитянам радость подлинной культуры.     


42. Её сердце принадлежало народу. 

 

(Памяти Марии Скобцовой)     Облака густой пыли стелятся вокруг деревянных домиков окраины Нарвы. Зноем окутан июльский день 1932 года. Выглядывающие из-за дощатых заборов деревца склонили ветви и свернули опаленные зноем листья. Тяжелым запахом тянет от просмоленных крыш. По горячим камням булыжной мостовой неистово громыхают железными ободами колес телеги. У посадского сквера возле Петровской площади в ожидании седоков дремлю на облучках бородатые извозчики.   Иная картина в центре города, среди каменных громад зданий шведской архитектуры с остроконечными крышами. Не одолеть солнцу глубокую старину узких и кривых улочек, не согреть толстые плитняковые стены, которые круглый год дремлют в полумраке и пропитаны вечной сыростью. Из заделанных могучими кованными решетками подвалов пахнет плесенью, веет холодом...   В черте старого города с продолжительными остановками у порталов с изображениями высеченных из камня ангелочков, купидончиков, любуясь своеобразной красотой готики, заходя в крохотные двери, из которых с трудом можно разглядеть кусочек голубого неба, не спеша двигаются две женские фигуры.   Одна из них, что постарше, одета в черное платье, напоминающее монашеское одеяние. Из-под темного платка выбиваются пряди непокорных волос. Большие выразительные глаза внимательно разглядывают старинную архитектуру. Простое, широкое, типично русское лицо, озаряет постоянная улыбка. Свою спутницу, пятнадцатилетнюю белокурую девчушку в легком ситцевом платьице, она подробно расспрашивает про историю Нарвы, интересуется легендами, просит показать в каком месте прорывали оборону города войска Петра Первого, где была его резиденция - ставка. За разговором успевает прочитывать вслух и сразу же переводить на русский язык немецкие и шведские надписи, выбитые на стенах домов.   Обе побывали в Домика Петра Великого, зашли в Лаврецовский музей и, выйдя на бульвар, возвышающийся вдоль левого крутого берега выложенного плитами известняка в неприступные каменные стены, залюбовались чудесным видом на реку Нарову. От реки веяло приятной прохладой, дышалось легко и свободно. Глаза женщины устремились в сторону синеющего леса на противоположном берегу реки.   - А, что там , вдали, за лесом? - спросила она.   - Россия! - ответила шустрая девчушка и глаза её влажно заблестели.   Щеки женщины вспыхнули. Она крепко ухватилась за локоть своей спутницы и умоляющим голосом стала просить проводить её на другой берег, на границу.   - Раечка, дорогая! Пойдемте туда, я так хочу поклониться русской земле... В городе меня больше ничего не интересует. Хоть краешком глаза увидеть Родину!..   - Елизавета Юрьевна, да ведь далеко, почти семь километров шагать надо.   - Ничего, с Божьей помощью как-нибудь дойдем.   Они прошли вдоль крепостных стен до широкой каменной лестнице и быстро спустились по широким ступеням до деревянного моста через Нарову и перешли на правый берег. Поднявшись по извилистой, выложенной брусчаткой, дороге на Ивангородский форштадт, они миновали Ивангород, имение Лилиенбах, затерявшиеся в густой зелени избы деревень Захонье и Заречье. Справа, в стороне осталась деревня Комаровка.   Потянулся сплошной лес, наполненный радостным птичьим гомоном. Наконец показался окрашенный в черно - сине - белый цвета шлагбаум, перегораживающий шоссе. Здесь граница, край Эстонии и начало русской земли. За шлагбаумом, в нескольких метрах вглубь сооружена советская пограничная арка, одетая в кумачовый наряд. Возле неё караульное помещение, в которое то входят, то выходят пограничники. При виде их женщины, словно завороженные, остановились, не отрывая глаз от русских людей. Из уст старшей полились строки Валерия Брюсова:     Всех впереди страна-вожатый,   над миром факел ты взмахнула,   народам озаряя путь...     Проходивший мимо пограничник, услышав стихи, остановился и посмотрел на женщин. Елизавета Юрьевна вся засветилась от радости и, не сдержавшись, воскликнула:   - Здравствуй дорогой товарищ!   Пограничник ничего не ответил, пристально еще раз посмотрел на женщин, улыбнулся и не торопясь, вошел в караулку.   На эстонской стороне пограничника не было. Елизавета Юрьевна осмотрелась вокруг и, когда убедилась, что поблизости никого нет и никто её не видит, схватила Раю за руку и увлекла её вдоль проволочных заграждений в сторону леса. Пробирались по кочкам довольно далеко и задержались у канавки, уходящей под проволоку. Ещё раз осмотревшись кругом и убедившись, что их никто не видит, Елизавета Юрьевна без труда пролезла под заграждение и, подняв за траву пласт, ладонью зачерпнула гость земли. Выбравшись обратно, дрожащими руками она завернула землю в носовой платок...   Кто же это были два смельчака, которые перешли границу ради горсточки русской земли?   Та, которая была помладше и звалась Раей, была ученицей Нарвской русской эмигрантской гимназии и принимала активное участие в христианском движении. Была она из бедной семьи Ионы Матвеева, сторожа Преображенского собора.   Та, что постарше была русская писательница и поэтесса Елизавета Юрьевна Кузьмина - Караваева - Скобцова, 41-го года отроду, только что приехавшая из Парижа. Прежде, чем приехать в Нарву, она задержалась в Таллине, навестила монашескую обитель Пюхтецкого монастыря.   Необычайно сложилась жизнь Елизаветы Скобцовой, полная христианских подвигов, заботы об униженных и оскорбленных.   Дочь Юрия Васильевича Пиленко, по профессии товарища прокурора, Елизавета Юрьевна с отличием закончила Петербургские Бестужевские курсы, заочно занималась в Петербургской духовной академии.   Курсисткой увлекалась поэзией, сама писала стихи, постоянно вращалась в литературных кругах. На неё, как на способную поэтессу, обратил внимание Александр Блок. Их встреча нашла отражение в стихотворении А.Блока "Когда вы стоите на моем пути":   

 

Когда вы стоите на моём пути                  
Но такая измученная
                                   
Такая живая, такая красивая
                       
Говорите всё о пёчальном
                        
Думаете о смерти
                                         
Никого не любите                                           
И презираете свою красоту -                         
Что же? Разве я обижу вас?                           

О, нет! Ведь я не насильник
                      
Не обманщик и не гордец
                           
Хотя много знаю
                                         
Слишком много знаю
                                   
Слишком много думаю с детства                   
И слишком занят собой.                                  
Ведь я - сочинитель
                                       
Человек, называющий всё по имени
           
Отнимающий аромат у живого цветка.           

Сколько ни говорите о печальном
                
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Всё же, я смею думать
                                    
Что вам только пятнадцать лет.                       
И потому я хотел бы
                                      
Чтобы вы влюбились в простого человека
 
Который любит землю и небо                          
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.                                        
Право, я буду рад за вас
                                   
Так как - только влюблённый   
                        

Имеет право на звание человека.   

 

В YIII томе сочинений Блока на стр. 358 читаем письмо, поэта, обращенное к Елизавете Юрьевне 1-го декабря 1913 года, то есть в день, когда её исполнилось 22 года: "Елизавета Юрьевна, я хотел бы написать Вам не только то, что получил Ваше письмо. Я верю ему, благодарю, и целую Ваши руки. Других слов у меня нет, может быть, не будет долго. Силы мои уходят на то, чтобы протянуть эту самую трудную часть жизни - середину ее. До свидания, мы встретимся когда-нибудь, я перед Вами не лгу. Прошу Вас, думайте обо мне, как я буду вспоминать о Вас. Александр Блок".   В 1910 году Елизавета Юрьевна выходит замуж за юриста и историка Дмитрия Кузьмина-Караваева. На свет появляется дочь Гаяна. Брак оказывается непродолжительным. Оставив мужа, Елизавета Юрьевна переезжает в Анапу, где её избирают товарищем городского головы.   Гражданская война застает Елизавету Юрьевну на Кубани. Здесь она соединяет свою жизнь со Скобцовым, от брака с которым рождается сын Георгий.   Эмиграционная волна выбрасывает её из Советской России. Начинаются длительные скитания. Константинополь, города Югославии, Семья Скобцовых приехала из Сербии в Париж в январе 1924 года. Выезжали они из России в эмиграцию в 1920г. В продолжении этого долгого пути в Тифлисе у них родился сын Юрий, а в Сербии в 1922 г. родилась Настя.   Париж - становятся местом её пристанища. В поисках заработка Скобцова не брезгует никакой работой и, тем не менее, не забывает литературную деятельность и по-прежнему пишет стихи. В 1926 году её постигает тяжелая утрата: умирает четырехлетняя дочь Анастасия.   Елизавета Юрьевна в страшном отчаянии. Она ищет и находит душевное успокоение в отрешении от мирской жизни, решаясь посвятить себя молитве и оказанию помощи обездоленным людям. Идею монашества она понимала по-своему. Не для монастырской жизни с пребыванием в монастырской келье стала она монашкой в 1931 году матерью Марией, а для христианского подвига в миру. Так понимал её предназначение в жизни парижский митрополит Евлогий, который после пострижения, будучи с ней в пути, показал широким движением руки просторы пробегавших мимо полей:   - Вот ваш монастырь, мать Мария!   А когда мать Мария по поручению Христианского студенческого движения объезжала Прибалтику и посетила Пюхтецкий монастырь, мать-настоятельница выговаривала ей:   - Что за монашество в миру?   - А сандалии благовествования? - услышала в ответ.   При постриге обувают в "сандалии благовествования" и они были у матери Марии легкими и крылатыми.   В одном лице мать Мария Скобцова была художником, поэтом, публицистом и первоклассным общественным организатором. Её казалось бы безыскусные статьи и речи были наполнены духовной силой, яркими и неожиданными мыслями. Её кипучая благотворительная работа находила плодотворную почву в среде безработных, инвалидов, больных и немощных безразлично какой национальности. Но все таки, с особым вниманием она относилась к нуждам русских людей, близких ей по культуре и речи.   Все бедные люди Парижа смело направлялись к матери Марии и находили в открытых ею домах призрения на ул. Лурмель, 77 и в Нуази ле-Гран приют и пищу. По вечерам она вылавливала из-под мостов "клошаров" - бездомных бродяг и приводила к себе. Тоговцы парижских рынков отлично знали эту замечательную женщину, каждое утро появлявшуюся с тачкой около их ларьков и на отличном французском языке просящую подаяние для своих призреваемых. Отказа никогда не было, жертвователи снабжали Марию овощами, фруктами, хлебом, мясом, рыбой.   Получив право брать на поруки русских, находившихся в домах для душевно больных, мать Мария объезжала Францию, вызволяла из сумасшедших домов русских, заключенных там годами, без надежды на освобождение. При взаимном незнании языка, психиатры не могли даже судить о состоянии своих несчастных пациентов.   С началом Второй мировой войны у матери Марии Скобцовой появились новые заботы, в особенности, когда фашисты оккупировали Париж. Её благородное сердце не могло оставаться безучастным к тяжелой судьбе занятых на изнурительных работах голодных советских военнопленных. Она тайком приносила им пищу, снабжала табаком. Были случаи, когда бежавшие из плена советские воины скрывались в домах призрения матери Марии. Здесь же от гестаповцев прятались евреи.   Махровые русские эмигранты не могли ей простить, что она так внимательна к судьбам русских военнопленных. В гестапо посыпались доносы. Фашисты нагрянули на квартиру матери Марии, имея задание её арестовать. В это время в доме находились её сын и священник Дмитрий Клепенин. Их арестовали и пытали, стараясь узнать, кто является сообщником матери Марии по французскому сопротивлению. Не добившись ничего, обоих отправили в Бухенвальд, где и умертвили в газовой камере.   Гибель сына не сломила волю несчастной матери продолжать борьбу за правое дело. Теперь она осталась в полном одиночестве. Ещё раньше умерла её дочь Гаяна, которая в 1934 году с писателем Алексеем Толстым уехала в Советский Союз.  

Соратник и товарищ матери Марии по французскому сопротивлению Игорь Александрович Кривошеин, по окончании войны вернувшийся из Парижа в Советский Союз, делится воспоминаниями о ней в связи с 25-летием её гибели в фашистском плену в журнале "Московская Патриархия" № 5, за 1970 год:   "В воскресенье 22 июня 1941 года, в день нападения Германии на Советский Союз, оккупационные власти арестовали около тысячи русских, проживавших во Франции, и заключили их в лагерь близ г. Компьен, в ста километрах от Парижа. В числе арестованных в то утро был и я. Когда через пять недель я был выпущен из лагеря, мои товарищи, еще остававшиеся в заключении, поручили мне организовать отправку продовольственных посылок наиболее нуждающимся из них, а также помочь семьям, лишившимся кормильцев. С просьбой помочь мне в этом начинании я обратился к матери Марии. Меня ласково приняла высокая, статная монахиня с очень русским лицом. Веселые насмешливые глаза и очки в простой железной оправе. Она сразу согласилась, хотя отлично понимала весь связанный с этим риск. Под руководством матери Марии работа по оказанию помощи жертвам фашизма закипела и вскоре далеко вышла за первоначально намеченные пределы.   Полтора года тесного сотрудничества с матерью Марией останутся навсегда одним из самых ярких впечатлений этого трагического и насыщенного событиями периода. Ее друзья верно говорили о ней впоследствии, что в ее жизни и судьбе как бы определялась судьба целой эпохи и что в ее личности были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах: обращенность к миру, жажда облегчить страдания людей, жертвенность, бесстрашие.   В келье матери Марии установили мощный приемник. По ночам она слушала и записывала советские сводки, а утром на большой карте СССР, занимавшей всю стену комнаты для собраний, стоя на столе, передвигала булавки и красную шерстинку, указывавшую на положение фронтов. Увы, в 1941 году эта шерстинка передвигалась всё больше и больше на восток. Но мать Мария никогда не теряла веру в победу над фашизмом. Она говорила своим друзьям: "Я не боюсь за Россию. Я знаю, что она победит. Наступит день, когда мы узнаем по радио, что советская авиация уничтожила Берлин. Потом будет и русский период истории. России предстоит великое будущее. Но какой океан крови!"   В дальнейшем главный удар оккупантов был направлен против евреев. Их лишали общественных прав, всячески унижали, ловили и отправляли в лагери уничтожения. Мать Мария стала прятать их в своих учреждениях, установила связь с французским Сопротивлением, доставала фальшивые документы, переотправляла в свободную зону и глухую провинцию. Гонение на евреев всё более усиливалось. В ночь с 15 на 16 июля 1942 года были произведены среди них массовые аресты, до 13000 человек было взято, из них - 4051 детей. Их согнали на зимний велодром на бульваре Гренель. Оттуда пять дней их вывозили в лагери. Водой можно было пользоваться только из одного крана. Тут были и дети и роженицы, и только двум врачам было позволено обслуживать этих людей, а многие из заключенных и умирали, и заболевали психически. К концу этих пяти дней детей отделили от родителей и затем отправили в лагерь смерти в Освенцим.   Мать Мария сумела пробраться на этот велодром и утешать и кормить детей. Из пяти дней она пробыла там три дня, и тут она впервые увидела воочию режим нацистского концлагеря".     "В воспоминаниях бывшей заключенной С. Носович, - рассказывает дальше Игорь Александрович, - есть замечательный ее разговор с матерью Марией. Она пишет: "Я как-то сказала ей, что не то что чувствовать что-либо перестаю, а даже сама мысль закоченела и остановилась". "Нет! Нет! - воскликнула матушка, - только непрестанно думайте; в борьбе с сомнениями думайте шире, глубже; не снижайте мысль, а думайте выше земных рамок и условностей..." ("Вестник русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления во Франции". Париж, № 2).       Сама она больше многих была подготовлена к физическим лагерным мученьям - монашеской непритязательностью в еде и жилищных условиях. Помогала ей и физическая крепость и сила. Помогала и высокая светская и духовная культура. И прежде всего и сильнее всего - молитва и великое сострадание к людям. Здесь, в лагере, был предел человеческой беды и муки и страшная возможность духовного отупения и угашения мысли, здесь так легко было дойти до отчаяния. Но мать Мария не отчаивалась, потому что она уже умела осмысливать страдания и самую смерть. Она учила своих товарок по заключению "не угашать мысли", переосмысливать окружающее, находить утешение даже в самых страшных образах лагерного быта. Так, в лагере непрерывно дымили трубы крематория, напоминая каждой о неотвратимой обреченности; даже ночью полыхало их зарево, но мать Мария, показывая на этот тяжелый дым, говорила: "Он такой только вначале, около земли, а дальше, выше делается всё прозрачнее и чище и, наконец, сливается с небом. Так и в смерти. Так будет с душами".Голод в лагере становился все острее, мысли заключенных всё неотвязнее обращались к еде, забывались даже родные и друзья, помнились хлеб, сахар, какие-то вкусные блюда. А мать Мария противопоставляла этому не только моральные принципы, но и беседы на исторические и литературные темы, рассказы о родных странах заключенных. Было важно вновь пробуждать в этих измученных и затравленных фашистами женщинах и человеческое достоинство, и патриотическое чувство.       Мать Мария переводила на французский язык советские военные и патриотические песни, и их потом тайком пели все заключенные. Особое внимание она оказывала молодежи. Мать Мария сблизилась и с советскими пленными девушками. Одна из заключенных вспоминает, как "однажды на перекличке мать Мария начала говорить с русской девушкой и не заметила приближения эсэсовки. Та грубо крикнула на нее и ударила изо всех сил по лицу кожаным ремнем. Мать Мария сделала вид, что она не обращает на это внимания, и спокойно договорила свою фразу. Эсэсовка совершенно вышла из себя и осыпала ее ударами ремня по лицу, но мать Мария не обнаружила даже взглядом, что это на нее действует".   Трогательное описание последних дней жизни матери Марии, не дождавшейся конца войны и освобождения из лагеря, Кривошеин так завершает свой скорбный рассказ:   "...Наступила Великая пятница, 31 марта 1945 года. Война приближалась к концу. В лагере уже слышались далекие громы канонады наступавшей Советской Армии. Фашисты торопились уничтожить заключенных. Мать Мария была переведена в так называемый Молодежный лагерь, куда направляли всех безнадежных инвалидов, в первую голову предназначенных для газирования. Туда попадали люди, получавшие специальную розовую карточку, освобождавшую от работы, якобы обещавшую облегчение режима, но фактически означавшую смертный приговор. И здесь, в последнем круге ада, мать Мария, сама больная дизентерией и предельно истощенная, утешала и ободряла своих соузниц, еще более несчастных, чем она, потому что у них не было силы духа, которая поддерживала мать Марию. На перекличке 31 марта 1945 года мать Мария уже не могла подняться и осталась лежать на земле. К вечеру пятницы Страстной седмицы ее потащили в газовую камеру, при этом сбили ее очки. Не теряя присутствия духа, она просила оставить их, так как без них почти ничего не видела. Конечно, просьба ее была напрасной. Её прах смешался с тысячами, других жертв. ...Свою мученическую смерть она предвидела еще с молодости и принимала ее безропотно. Смерть эта завершает органически ее жизнь монахини и поэтессы и ее великое исполнение евангельской заповеди:  "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих" (Ин. 15, 13)".   Еще нет книг на русском языке (*) об этой чудесной русской женщине, память о которой должна быть вечной. Иностранцы в этом отношении нас опередили. Англичанин Т. Страттон Смит опубликовал книгу с многозначительным названием "Мятежная монахиня - волнующая повесть о матери Марии Парижской". Автор дает очерк всей жизни матери Марии с раннего детства. Пишет ярко, взволнованно, вживаясь в её судьбу. Клирик западноевропейского экзархата Московского Патриархата о. Сергий Гаккель написал книгу о матери Марии с предисловием митрополита Сурожского Антония - "Одна драгоценная жемчужина" изданную в 1965 году на английском языке и переведенную на немецкий и французский языки.    

 

(*) - мемуары написаны в 1970 г.    

Свернуть