24 февраля 2020  03:06 Добро пожаловать на наш сайт!
Поиск по сайту


Кейль (Колобова) Виктория



 

ЭТЮДЫ ОДНОГО ЛИСТА

(документальная мозаика)


МАЛЫШКА БИБИ

ЦАВАТ ТАНЭМ

ПОДСНЕЖНИК (лат. Galanthus

ЖМУРИКИ-МУРИКИ

ТАНТАДЭИДА. ПРОФЕССОР ОДУВАНЧИКОВ

HOMOS@ray_com

ДЕНЬ КРЫСЫ. СРЫЧ

ДЕНЬ НОЧИ. ЛИЛИТ

КАМЕРА СУБКЪЮР, ИЛИ РАЗУМ НЕ ПОТЕХА

фантастический фельетон

РАТАТУЙ: ЖАЖДА ЖИЗНИ, ИЛИ МОЯ ЕВРЕЙСКАЯ ТЁТУШКА               

        РАТАТУЙ – I:   ИСИДОРА                     
        РАТАТУЙ – II:  ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..
        РАТАТУЙ – III: КАК Я ПОДРУЖИЛАСЬ С ТРЕЛЬЯЖЕМ

МАЛЫШКА БИБИ


Малышка Биби была «женщиной – горизонт», «женщиной – дуплекс»: даже с соседнего района захаживали женихи, чтобы поглазеть на это чудo природы.

Дома звали её Дюймовочкой – ласково, но и в насмешку, конечно. И только один косоглазый сапожник, старый её воздыхатель, злобствуя от безответной любови своей, задушевно обзывал Дэрмовочкой, и то лишь исключительно когда напивался, а напивался он довольно часто и тогда вдохновенно горланил под её окнами что-то вроде испанской серенады:

« …раз – два – три фигуру покажи

если не покажешь – бог тебя накажет

…мсхали хар ан атами…»

что означало недвусмысленно полувопросительное обращение: «груша» ты или «персик»? – а также и то, что его гложут сомнения, в виде какого экзотического и сочного плода присутствует она в его романтическом воображении, а потому и обзывался, пялясь на неё глазами как тормоз, ну и так далее.

Она не обижалась, восседая подобно женщине–фрукту на специально для неё изготовленной кушетке, так как не помещалась ни на один обычный стул, ни тем более в кресло. И упаси боже, если это к тому же было кресло качалка (даже если из бамбука).

Малышка Биби обожала всё маленькое: маленькие игрушечные домики, маленькие слоники, куколки с напёрсточек и, конечно, маленькие колокольчики… Колокольчики приводили её в полный восторг, и когда они позвякивали, она плакала от умиления навзрыд и причитала тонюсеньким голосом.

Биби была девушкой сентиментальной, и в личной жизни ей не везло отчасти по причине неприятия мелкорослых мужчин, которые как мухи на мёд слетались к её порогу, а может быть по причине её собственной глобальной лености. Заниматься домашним хозяйством Биби не любила, а правильнее сказать, ничегошеньки толком по дому делать не умела, так что трудно было даже представить, как она смогла бы на правах невестки по долгу новоиспеченного супружества вписаться в чужую семейную жизнь.

Ещё малышка Биби любила поспать (особенно в зимние долгие вечера), а под подушкой у неё всегда были припасены ложка и вилка: «суженный–ряженный приди ко мне обедать» – молитвенно нашептывала она из года в год в терпеливом ожидании своего принца, который однако не торопился объявиться хотя бы даже во сне, несмотря на все предпринимаемые для этого меры по части ритуальных заклинаний, суть которых сводилась к отчаянному воплю одинокой неутолённой страсти.

Со временем молитвы становились всё длиннее и напоминали скорее исповедь, поскольку к реальным воздыхателям она испытывала устойчивое чувство сродни если не брезгливости, то отмеченное полным неприятием или даже безразличием, а ей так хотелось поделиться с кем-нибудь своими самыми сокровенными секретами, которых набиралось за день предостаточно.

Но воображение иногда способно сыграть с человеком довольно злую шутку, даже если это невинная девушка. И однажды он всё-таки приснился Биби: точнее даже не он, а его башмаки – чудесные огромные башмаки, которые он поставил около её кровати. Но Биби так торопилась его увидеть наяву, что проснулась, не успев разглядеть своего принца, и только его тень, которая смутно маячила в зеркале старого шкафа, волновала теперь её воображение.

Малышка Биби была девушкой глубоко и искреннее верующей не только во всесилие Всевышнего, но и в приметы – приписывая их действие нечистому, от зловредности которого знала бессчетное количество всевозможных заговоров, но при этом она обожала всё таинственное и могла без конца слушать разные страшилки. Впрочем, с ней и наяву случались самые невероятные истории, хотя была она несомненно девушкой бесстрашной: могла мартовской ночью спуститься одна во двор, чтобы усмирить орущих блаженным матом дворовых кошек или даже прогнать заблудшую, злобно скалящуюся собаку, окатив её из окна ведром воды. Однако, при всём своём бесстрашии она боялась всего летающего и жужжащего, а также смыгающих по углам мышей и тараканов.

Зато малышка Биби обладала могучей силой исцелять от всевозможных недугов и напастей. Правда, денег она ни с кого никогда за это не брала, потому что суеверно боялась потерять свой дар, и к тому же ей нравилось помогать людям «за так – не за деньги»: с кого «джадо» снимет, кому хорошего мужа или детей красивых подсластит, кому легко родить поможет, а то бывало и легко представиться, но порчу ни на кого не наводила – знала, что это грех, так что бывало от кого и отворачилась, не глядя. Одаривали её, конечно, по производимому эффекту и по мере семейных возможностей: бывало, и поросёнка и барашка блеющего во двор затаскивали, не говоря уже о курятине и разного рода местных деликатесах.

Но (как говорится) у каждого свои недостатки, и малышка Биби панически боялась покойников – знала, что с покойников все взятки гладки, а потому с ними лучше не связываться. Она помнила, как «залетела» в психушку соседка Пэпо, неосторожно разговорившись со своим погибшим в автокатастрофе благоверным по телефону, да и не только об этом случае могла бы рассказать любознательному посетителю малышка Биби, но она не любила вспоминать о некоторых печальных обстоятельствах своей деятельности и терпеть не могла любопытных посетителей, потому что они были ей неинтересны. Так что вознося глаза к потолку и мысленно повторяя «Отче наш, Иже еси на небесех», Биби старалась не смотреть на усопших во время раздирающих душу заупокойных посиделок на панихидах, а при виде похоронного выноса тела могла запросто грохнуться в обморок, потеряв последние проблески сознания, хотя свято соблюдала все поминальные праздники.

Бывало, конечно, разное (от всего не убережёшься), и Биби старалась не дотрагиваться до электричества в домах, завешенных трауром. Впрочем, соседи привыкли, что в присутствии малышки падали ложки, подскакивали стаканы, стукались крышки, а при звонке в дверь могли разом взорваться и разлететься по углам на реактивной скорости лампочки с люстры.

Всё бы ничего, если бы малышке не втемяшилось ни с того ни с сего заняться похуданием. Биби всегда соблюдала все великие посты и к тому же истиво постилась два дня в неделю, но она стала изнурять себя самыми невероятными диетами, хотя ни диеты, ни вегетарианство никак сколько-нибудь заметнo не сказывались на её кондиции и только причиняли немыслимые страдания из-за непреходящего чувства голода, который она стоически переносила.

Не помог даже безотказно действующий способ убойного очищения организма от излишних фекально-жировых запасов благодаря ежедневным приёмам активированного угля – по количеству прожитых лет – который поставляла для Биби сердобольная родственница аптекарша. Принимаемый в таком количестве «уголёк» несомненно фундаментально очищал организм от всех ненужных шлаков, но при этом действовал на кишечник наподобие наждачной бумаги.

Эксперименты продолжались до той поры пока однажды во дворе в знойный июльский полдень на закате лета не нарисовалась фигура под стать самой малышке – двухметрового амбала – младшего из пяти братьев «ворюг в законе», живущих по соседству. Амбала звали Баш или Башико (сокращённо от прилипшего к нему прозвища «Баш-на-баш»), и он совсем недавно возвратился домой из несколько отдалённых мест своей отсидки за дела героические и рисковые, так что балагурить он умел как никто другой, за что его любили дети и баловали женщины.

Баш с нескрываемым восторгом уставился на Биби, присвистнул пору раз, сплюнул – сверкнув своим золотым зубом, так что ослепил на мгновение малышку, зависшую на перилах балкона посреди экзотической оранжереи олеандров кактусов и пальм, – онемевшую и в не в силах оторвать взгляда от главного объекта внимания: прямо по курсу перед ней во дворе стояли те самые чудесные огромные башмаки, так что Биби вдруг почувствовала как её дыхание остановилось на полувздохе, а пульс забился с невероятной скоростью спринтера, рвущего ленточку на финише олимпийского забега. Но тут Баш загоготал как ненормальный и удалился невероятно довольный увиденным.

Через день явление повторилось с той только разницей, что Баш больше не плевался, но зато – дотянувшись до балкона – забросил к ногам малышки странный свёрток, после чего опять удалился, присвистывая... О! это был допотопно вырезанный из дерева маленький танк, перевязанный ленточкой, на которой красовался огромный перстень с драгоценным камнем для избранницы руки и сердца.

Свадьба была назначена незамедлительно после недолгих переговоров с родственниками и пришлась на конец октября. Гулять предстояло всем «убаном»: охваченные свадебной эйфорией, гудели не только соседние дворы и улицы – гостей понаехало видимо невидимо даже из других городов, так что возникли проблемы с парковкой на подъезде к кварталу, что было в общем не удивительно, потому что кто не был наслышан о всесильной целительнице с Майдана, тот знавал Башико, а кто не был знаком с пятью братьями, тот спешил поздравить малышку Биби.

Под веселящие звуки зурны доли и аккордеона Биби блаженно утопала в воздушном облаке белого шифона и кружев – возвышаясь рядом с своим ненаглядным женихом во главе застолья, которое ломилось от всевозможных деликатесов. И чего только здесь не было: и нашпигованные орехами индюшки, и заливные поросята, и красная рыба, и икра, и шашлыки, конечно, и всевозможные источающие умопомрачительные запахи приправы, не говоря об огромных вазах с фруктами и не менее огромных тортах со взбитыми сливками и бизе, украшенных шоколадными фигурками новобрачных и, конечно же, фирменные армянские коньяки, и горящая не хуже чистого спирта «чача», и кахетинское вино – которое заливалось прямо из бочонков и курджинов в изящные прохладные кувшины, а оттуда в серебряные витые рога, так что гости еле поспевали за нескончаемыми тостами, уносящими душу высоко к небесам «Мравалжамиер».

И всё бы хорошо и жить им в мире и согласии и плодить маленьких «бибинят» и «башнабашек», но только Биби не устояла: после изрядно осточертевших ей полуголодных диет её рука сама потянулась за сочной дымящейся хинкалей – одной, потом другой, – так что малышка не могла уже остановиться...

Не вдруг протрезвевшие гости рыдали навзрыд долго и светло – провожая в последний путь малышку Биби, душа которой отлетела в мир иной, надорвавшись от избытка переполнявших её чувств. А Баш исчез куда-то, не дождавшись окончания похорон, так что больше никто никогда на Майдане его не видел.

…Был день праздника Хеллоуин и, говорят, некоторые умирают в этот день при вручении определённых даров, как способ не гневить высшие силы излишним благополучием, или как вид наказания в случае прегрешения, – опять же для восстановления равновесия от потусторонних сил (при этом даром среди прочего считается дарование имени человеку или изменение его социального статуса как, например, женитьба или вступление на царство). Да распахнём же сердца наши навстречу всем пострадавшим и умершим, и да будут воскресше они нас ради для жизни вечной.


ЦАВАТ ТАНЭМ*


…Если в жертву приносится голубь, то его выпускают в небо. Соль должна быть освящена - этим также матах отличается от языческого жертвоприношения.

Гульнара терпеть не могла тыквенную кашу – она вообще не любила каши, но тыквенную особенно. И ещё Гульнара боялась: чёрных кошек, летучих мышей, мальчишек с палками, которые кидались камнями в приблудных собак, и конечно – этих голодных, грязных и злых собак она тоже очень боялась, особенно по ночам, когда было слышно, как дикие своры грызутся, переворачивая мусорные баки. Ещё Гульнара боялась цыган, которые разгуливали с попугайчиком и приставали к прохожим «Боря гадает, Боря гадает», о которых соседи говорили, что они никогда не спят, умеют наводить порчу (делать «джадо») и воруют маленьких детей. И грозовых раскатов грома, раскалывающих небо, и землетрясений, когда начинали качаться и трещать стены, так что казалось, что дом вместе с ними вот-вот навсегда провалится под землю, Гульнара, конечно, тоже очень боялась. Ещё она боялась старика старьёвщика, который с криком «стар одёж покупаю» проходил по улице с большим серым мешком (и один бог знает, что у него там в этом самом мешке).

Как-то раз, когда Гульнара была совсем маленькой и осталась дома одна, во двор забрела старая азербайджанка, которая продавала баты-буты. Может быть, кто-нибудь не знает, что баты-буты – это такие весёлые шарики попкорна, обваленные в сиропе и подкрашенные марганцовкой. В тот день было очень жарко, и старуха уселась передохнуть на деревянную скамеечку в тени тутового дерева, которое росло во дворе. Она тяжело повздыхала, пообмахивая себя старой газетой, внимательно посмотрела на Гульнару и спросила, не хочет ли та баты-буты, на что Гульнара, потупившись, только согласно замотала головой.

– А деньги у тебя есть? - спросила страруха.

Гульнара молча не сводила глаз с заветных кукурузных шариков. Старуха опять повздыхала и сказала Гульнаре, чтобы та позвала кого-нибудь из взрослых. В ответ Гульнара еле слышно пролепетала, что дома никого нет.

– Вай, как же так оставили одну такую маленькую, – старуха покачала головой, – но ты сама знаешь, где они лежат, а джан?..

Гульнара знала: высоко на буфете стояла бутылка, в которую взрослые кидали копейки, но она не могла до неё дотянуться, даже если встать на стул, и потому отрицательно замотала головой. Тогда старуха рассердилась:

– Ну что мне с тобой делать? где деньги лежат не знаешь, а баты-буты хочешь. Э-э, так нельзя. За баты-буты платить надо, а у тебя ничего нет. Давай, принеси что-нибудь...

Гульнара испугалась, что старуха уйдёт и не оставит ей баты-буты. Через минуту она вернулась во двор и протянула старухе свою куклу. Старуха засмеялась:

– Э-э, для чего мне твоя старая кукла?! – А потом нахмурилась и очень деловито по-взрослому поинтересовалась: – А пальто или туфли у тебя есть?..

Гульнара стремглав кинулась обратно в дом, закинула куклу на диван и легла на пол, чтобы вытянуть из-под дивана коробку, где лежали новые лакированные туфельки, которые ей подарили на день рождения. Она выбежала во двор, прижимая их к груди, но не успела даже протянуть старухе, которая выхватила у неё туфельки и, пихнув в руки два шарика баты-буты, быстро ушла, оглядываясь по сторонам. Гульнара не любила вспоминать, что было потом, но никогда больше не просила купить ей баты-буты, при виде которых у неё на глазах навырачивались слёзы.

С тех пор Гульнара стала бояться всех незнакомых людей и никогда с ними не разговаривала. Но так уж случилось, что больше всего на свете она всё же боялась одного единственного человека – свою мать. И ещё она обожала бабушку, которую никогда не видела, потому что бабушка давным-давно уехала то ли в Австралию, то ли Америку, где давным-давно скончалась, окруженная своими то ли австралийскими, то ли американскими внуками, но её фотография осталась стоять на старом комоде прямо напротив кровати, где спала Гульнара, так что с бабушкой можно было разговаривать тайно ото всех, а иногда даже можно было попросить о чём-нибудь, и что самое удивительное! – бабушка изредка, но всё же исполняла её просьбы.

Бабушку звали Аревик, что означает «солнышко». В семье почти у всех были армянские или русские имена. Только ей при рождении по настоянию отца дали имя Гульнара – в честь первой и безответной его любви, помолвленной с ним ещё с колыбели ипокинувшей его в горшечном возрасте, заболев скарлатиной. К тому же известно, что родители, давая дочери такое имя, желают ей родить множество детей, тем самым усилив свой род. Семья процветала: отец Гульнары был маляром, но не простым маляром, каких много среди мастеровых армян, а мастером «золотые руки», к которому записывались на очередь заранее, так что даже богачи терпеливо месяцами ждали, пока он освободится. Но видно не суждено было ему долго ходить женатым. То ли по воле случая, то ли по воле злобствующего курда конкурента, только вскоре после рождения дочери отец погиб, свалившись в шахту недостроенного лифта. Семья лишалась кормильца, и матери пришлось одной тянуть на себе все заботы и по дому и по воспитанию своего единственного чадо. Второй раз замуж вдову никто не брал, а может матери Гульнары не хотелось дважды испытывать судьбу.

Возвращаясь поздно домой с работы, мать находила свою дочь обычно забившейся где-нибудь в угол подальше от родительских глаз, но именно это поведение дочери приводило мать в раздражение, переходившее – в зависимости от степени усталости и пережитого за день – в спонтанное бешенство. Тогда она выволакивала Гульнару за волосы и нещадно лупила по щекам, а то и прохаживалась старым отцовским ремнем. Таков был вечерний сценарий в их семье, который повторялся изо дня в день. В доме вместе с ними жили одни престарелые родственники, которые охали-ахали при этом, цокали языками «цават танэм», но тем не менее никогда не вмешивались, считая такие испытанные методы воспитания наилучшим способом вразумления подрастающего поколения, – наивно полагая, что приносят они больше пользы, чем вреда. Случалось, во время очередной порки Гульнаре удавалось, обливаясь слезами, поймать и поцеловать руку матери, и это иногда успокаивало разъярённую родительницу.

Гульнара любила свою семью и жалела мать – понимая, что все желают ей только добра и что у матери очень нервная работа. Мать работала воспитательницей в детском саду, а когда её оттуда уволили, поставила будку. Она открыла свой киоск, где торговала жареными семечками, сигаретами, жвачкой, сладостями, в общем – всякой мелочёвкой. Cо временем киоск превратился в своеобразный “second hand”, где соседи с улицы могли при надобности заложить у неё под небольшой процент свои вещи, которые потом шли на распродажу.

Когда девочка подросла, то если к ней в дневник залетала тройка или (не дай бог!) двойка, мать оставляла её сутками без еды или, уходя утром, ставила на колени на горох – будучи уверена, что дочь не посмеет сойти с места до её прихода. Иногда вечером она находила Гульнару без сознания на полу. Со временем голодные обмороки стали повторятся довольно часто, но уже по другой причине. Девочке хотелось превзойти своих одноклассниц стройностью, хотя от природы она обладала низко посаженным тазом (что обычно для смешанных с турками армян), из-за чего ей приходилось сносить насмешки от изящных как газели и стройных как тростиночки девочек грузиночек. Но мать Гульнары считала необходимым дать своей дочери самое лучшее образование, а музыка и танцы, как и иностранные языки, входили в стандартный набор для городских невест. И Гульнаре приходилось до изнеможения выстаивать в танцевальной студии у станка на пуантах, так что она не могла потом до утра заснуть от боли в ногах, часами дубить гаммы и зубрить спряжение французских и немецких глаголов. Хотя дома говорили на армянском, произвольно переходя то на грузинский, то на русский,– что вполне соответствовало местной традиции общения, – при том, что читать и писать по-армянски никто не умел. Так что не было ничего удивительного в том, что у Гульнары не оставалось времени ни погулять во дворе, ни поболтать с подружками, ни почитать любимые сказки, ни поиграть с любимой куклой, которую она сама себе сшила из старого тряпья и которую прятала ото всех под кроватью.

Когда Гульнара впервые почувствовала боль в груди, то очень испугалась, но никому не могла об этом сказать, потому что понимала, что если обо всём узнает мать, это может её рассердить и расстроить. Одной пойти к врачу в поликлинику, что была недалеко от дома, она не решалась, но стала замечать, что боль отступает, если он не ест.

...Гульнара медленно угасала – по ночам её мучили кошмары: то ей виделся велосипедист, который мчится, не останавливаясь, по кругу – пока стены и потолок с люстрой не начинали, кружиться у неё перед глазами и тошнота не подступала к горлу, и тогда она зажмуривала глаза, чтобы хотя бы на миг погрузиться в темноту молчания; то взлетала она высоко-высоко над землёй, так что перехватывало дыхание, и тогда ей становилось невыносимо страшно и хотелось умереть… Но чаще всего она ощущала себя запертой в неком коконе, из которого не могла выбраться, вокруг которого кружили стрекозы. Они подлетали так близко, что она видела своё отражение в их чёрно-зеркальных выпуклых глазищах, напоминавших кабины игрушечных вертолётиков. И лишь изредка препротивнейшие жирные черви, подползали к её кровати, которых она боялась раздавить так же, как боялась раздавить тараканов, которые выползали на запах газа из щелей на старой кухне.

Но Гульнара научилась отгонять от себя свои видения. Она придумывала разные заклинания, а если заклинания не помогали, то начинала громко разговаривать, словно была не одна в тёмной комнате. Правда, иногда она забывала все слова и не могла издать ни звука. Это случалось, когда от свежего дыхания ветерка, залетавшего с балкона, в пробившемся из-под крыши свете луны вдруг начинали бесшумно колыхаться белые тюлевые занавески. И тогда ей казалось, что фотография на комоде оживает и что бабушка вот-вот подойдёт к ней и положит свою тёплую ладонь на её холодный лоб.

Мать больше не била Гульнару и только жаловалась всем, какая капризная у неё дочь, которая ничего не желает есть из того, что готовят дома. Соседи любили и жалели девочку. Они принесли священную «Книгу скорбных песнопений» Нарекаци на древнеармянском языке и положили ей под голову под подушку, чтобы отогнать от Гульнары злых духов и помочь исцелиться от мучительной боли. Женщины плакали и причитали «цават танэм», глядя на её сухонькие руки, полупрозрачное лицо и синие круги под глазами. Гульнара не плакала, а только молчала и улыбалась в ответ, потому что ей было так неожиданно и так необычайно радостно ощущать вокруг себя неизбывную доброту человеческого участия. И потом – она ведь ждала бабушку…

------------

* «цавт танем» եսձերցավըխլել - известное армянское выражение, означающее «заберу твою боль»

** слово «джан» с азербайджанского переводится как «душа», а также « жизнь»


ПОДСНЕЖНИК (лат. Galanthus


На его день рождения она заставила себя пойти в парикмахерскую, чтобы подравнять волосы и подкрасить хной. Как обычно – по случаю этого их семейного торжества. И теперь она сидела на холодной мраморной кладбищенской скамейке в темноте наступившей ночи и всё никак не могла оторваться от него, своего несчастного единственного сынa, – время от времeни впадая в забытьё.

Да, собственно говоря, ей больше некуда и незачем было идти. Слёз не было, потому что она давно разучилась плакать. Сигареты кончились – последняя теплилась перед его фотографией, уткнувшись фильтром в землю. Он всегда оставляла ему последнюю сигарету из пачки – потому что ей казалось, что он постоянно просит у неё курить. Над могилами изредка вспыхивали странные блуждающие огни на подобие светляков. Но в это время года свeтлячки не летают.

Ей хотелось, чтобы он забрал её к себе. Других чувств она не испытывала и смутно помнила даже сами похороны. Помнила только, что было очень много народа и что друзья хоронили его из церкви. Те из них – кто ещё остался в живых. Это было вырубленное поколение молодых наркоманов и «профессиональных бездельников д’артаньянов», как она в шутку их иногда называла. Поколение, выросшее в темноте политического беспредела страны, обагрённой кровью невинных...

Была ли её вина в его неудавшейся жизни и в его нелепой смерти? Он погиб за месяц до своего дня рождения, и это был совершенный кошмар. Потому что его так долго искали, когда он внезапно исчез, – пока её не вызвали на опознание в морг. И потому, что никто не знал, как всё произошло на самом деле: было ли это самоубийство или действительно несчастный случай. Но ей было невыносимо страшно даже подумать об этом. О том, что она хоть в чём-то могла испортить ему жизнь и стать причиной его гибели. Несколько попыток суицида, и всё от того, что он не мог смириться с видом её страданий. От того, что он, молодой и сильный мужчина, не в силах был что-либо изменить в их бессмысленно тупом существовании и мучился вместе с ней.

Но что она могла предложить ему? Их дом сгорел вместе со всем нажитым семейным добром. Так что им не удалось ничего спасти, даже любимую собаку. Снайперы не давали возможности подойти к горящему на их глазах дому. Кроме долговой ямы ломбардов, где из месяца в месяц она перезакладывала один и тот же подаренный сердобольными соседями ковёр, пару сервизов и своё обручальное кольцо? Кроме чужих подачек изо дня в день? Ему невыносимо больно было наблюдать, как она мечется, – стараясь как-то выкарабкаться, чтобы помочь ему встать, наконец, на ноги. И они оба в отчаянье проклинали судьбу за безумные годы бесконечных надежд и разочарований, потому что ни она ни он не знали, кого им винить за свалившееся на них унизительное бремя нищеты, за свои бесконечные скитания по чужим углам. «Один облом за другим» – так он обычно определял суть неразрешимых проблем, от которых всякий раз ей самой хотелось закрыть глаза и забыться. Забыть обо всём или (что ещё лучше) затянуть на шее петлю, или броситься ночью с моста в Куру. Но даже смерть не представлялась ей тогда выходом. Ведь она так безумно его любила, что никогда не смогла бы причинить ему столько боли. И тем более оставить его совсем одного на произвол судьбы, среди чужих людей. Или она любила его для себя?..

Но теперь всё вдруг стало предельно ясно и до абсурда просто. Потому что никто и ничто больше не требовало от неё никаких ни душевных ни физических усилий, чтобы продолжать наперекор всему бороться и выживать. Она вспомнила, как часто он говорил, что не доживёт до тридцати. Откуда он мог это знать?.. Он ушёл и не оставил ей ничего, кроме свободы выбора. Но этот дар был бесценен. И она была благодарна ему за это своё освобождение. Она опустилась на колени и тихо засмеялась, глядя на его фотографию на могильном камне.

...Её нашли случайно по весне среди тающих сугробов, в глухом заброшенном углу старого кладбища, под молодой плакучей ивой, которую она несколько лет назад посадила на могиле своего отца.


ЖМУРИКИ – МУРИКИ


Когда кукушка диким голосом поёт…

Каждое утро он будил её в половине восьмого утра. Чуть пританцовывая и заикаясь от переполнявших его чувствований и заигрывая ...а-а-а-ка-ал, удивлённо качая головой, что кукушка опять пропела петушиным голосом. Часов в доме было много. После кукушки раздавался бой курантов «Огни Парижа». Потом наступала очередь советских настенных 50-ых годов. Последним звонил будильник. Такой перезвон создавал бодрый настрой для утренней пробежки в ванную, куда мгновенно выстраивалась в очередь женская половина постояльцев из числа беженцев. Но очередь жалостливо расступалась, когда он выныривал из спальни своей громоподобной тёщи, чтобы торжественно самолично донести до туалета огромную ночную вазу с цветочным бордюром, именуемую в простонаречье попросту «горшком», которую она с величественной иронией называла не иначе как «под‘эшамбр», или «мой генерал». Каждое утро ему надо было умыть, причесать, накормить и ублажить неподвижно лежащую гору целлюлита. Но доступ в спальню имели не все: посторонним вход туда был категорически запрещен, за исключением гадалок, массажисток и экстрасенсов. Так что разделить в полной мере это утреннее светопредставление могли немногие.

Было довольно странно наблюдать этакого гренадера петровских времен в женском обличье – с всклоченными буклями на голове и в ночной сорочке в ярко красный горошек в оборочку – рядом с огромным рыжим котом, вальяжно разделявшим ложе. Она стала его каждодневным кошмарам с тех пор, как ушла Любаша, которая однажды вечером спустилась за хлебом в гастроном и не вернулась домой. Была ли это случайность? Он никогда не задавал себе этого вопроса, потому что знал ответ. С Любашей ему не было страшно. С Любашей он мог позволить себе не только расслабиться, но изредка покуражиться, а иногда даже покуражиться всласть. Но тогда, тогда он был уже изрядно пьян и в гордом мужском единоличном присутствии в кругу перезревших дам ему нестерпимо захотелось хоть немного позлословить, пока именинница разражалась тирадами непререкаемой любезности с кем-то по телефону. Но зачем только он рассказал тогда за столом тот скабрезный одесский анекдот про тёщу?! Ничего удивительного, что он не заметил, когда она вернулась к гостям. И вот теперь ему приходится, словно Шахэразаде, каждый божий день рассказывать всё новые и новые анекдоты про тёщ, выискивая их где только возможно, часами роясь в интернете. Он понимал, что непоправимо пропал и что это непоправимо навсегда. Он ненавидел до душевной тошноты эти туповатые анекдоты, которые так её забавляли. Но ему становилось также не по себе от одной только мысли о том, что когда-нибудь они могут закончиться.

Если бы не землетрясение, когда он вытащил её из-под обломков гаража во дворе, всё могло быть иначе. Он давно мог быть свободен, если бы она сразу отдала тогда небесам свою бессмертную душу. А теперь? Теперь ему приходилось надрываться денно и нощно, не щадя живота своего. Слава богу, что за 5 лет у неё не было пролежней. И это только благодаря ему. А сколько ещё?.. Любаша рассказывала, что все их предки были долгожителями. Вроде бы казалось, что всё предельно просто, но нет: ведь он не мог даже сам себе объяснить, отчего не в силах бросить всё разом и уйти – так, как это сделала Любаша, чтобы начать, наконец, жить нормальной человеческой жизнью, а не влачить опостылевшее и до абсурдности бездарное, унизительное существование презираемого всеми иждивенца–мосолыжника. Он знал, о чём шушукаются за его спиной постояльцы, но старался не обращать на них внимания. Он понимал, как трудно поверить, что молодой здоровый мужчина добровольно отказался от личной жизни и остался рядом с беспомощной старой маразматичкой безропотно сносить все её капризы и гнусности – исключительно только из-за любви к навсегда ушедшей от него молодой жене…

Да он и не думал отрицать, что всегда побаивался необузданно взрывного темперамента своей душемучительницы. Но он ни на ййёту не был виноват в её ужасном конце. Он никогда не желал никому смерти. Тем более такой страшной и мучительной смерти. И он мог поклясться, что всему виной была её любимая нейлоновая рубашка с оборочками. Что она воспламенилась сама по себе, и что даже кот был вовсе ни при чем. Потому что никто не опрокидывал лампы. И в этом он тоже мог поклясться всеми святыми угодниками, положа руку на «Библию».

ТАНТАДЭИДА (ПРОФЕССОР ОДУВАНЧИКОВ)

В той странной стране куда её забросила непростая женская судьба все звали её уважительно и задушевно «тантадэида» что можно перевести с немецкого языка плюс с грузинского на русский язык как «тётя-тётушка». У себя на родине в Германии была она молодым многообещающим профессором и знатоком по части одуванчиков о которых она знала всё или как ей иногда казалось почти всё и в этом качестве Аннэт Кноблаух успешно трудилась на благо всего человечества на одном из закрытых для иных любопытных глаз военном заводе пока в канун Нового года огненной лошади (который случается раз в 60 лет) темпераментный грузин с трудно произносимым для немцев именем Годердзи из числа советской команды борцов палаванов не увёз Аннэт венчаться в Грузию где и поселил в родительском доме в Кахети рядом с домом своей красавицы любовницы из местных.

В эту историю также трудно поверить как и в то что профессор одуванчиков никогда не читала ни Шекспира ни даже Жюль Верна или Марка Твена но зато практичные немецкие гены по достоинству были оценены местными мамашами которые гоняли к «тантадэида» за европейскими премудростями и правилами этикета своих босоногих бесенят которым Аннэт не уставала с грустью рассказывать истории о прекрасной дочери отца Рейна по имени Лореляй и сказки братьев Гримм на чисто швабском немецком диалекте. У неё даже открылся талант рисовальщицы и она изобрела для своих подопечных нечто вроде лото с картинками по которым и сама осваивала азы грузинского. Мамаши обхаживали «тантадэида» так что Аннэт не могла пожаловаться на недостаток внимания но особенно её радовали букеты из одуванчиков которыми её самолично трогательно одаривал неотразимый грузин в память о дне когда она впервые переступила порог его дома. Хотя по правде говоря приходилось Аннэт времена совсем не сладко. Одно дело изучать под микроскопомами пыльцу с одуванчиков но совсем другое обслуживать по дому многочисленное крестьянское семейство не говоря уже о том чтобы таскать воду ведрами от родника или полоть сорняки на огороде когда даже распрямиться чтобы посмотреть на других и то бывает невмоготу. Так что совсем неудивительно что врачи диагностировали у «тантадэида» выпадение матки, всевозможные нарушения щитовидной железы из-за дисбаланса йода в организма и преждевременный климакс на почве физического переутомления. Но не совсем честно было бы утверждать что семье не повезло с наследниками. Хотя детей у Аннэт не было однако по деревне и без того бегали мальчуганы точь в точь копия её благоверного.

Надо также сказать что все судьбоносные события в жизни Аннэт случались как ни странно на Рождество или на Новый год. Так что история самой «тантадэида» только началась в одну злополучную зимнюю ночь когда угорев от печного дыма Аннэт впала в сомнамбулический транс и стала неожиданно разговаривать на чисто аравийском напугав этим до смерти многочисленное семейство своего благоверного грузина. И в этом несомненно было нечто мистическое. Взбудораженные односельчане сменяя друг друга записывали при свете луны крестясь и бормоча молитвы от нечистого невнятные бормотанья Аннэт пока она не испустила свой последний вздох так и не приходя в сознание.

Что до грузина то он никак не мог справиться с мучительно терзавшими его картинами своего не на шутку разыгравшегося воображения которое рисовало ему то земляных червей то истлевшие скелеты и черепа так что он решился на шаг столь же неожиданный для всех как и вся эта история ставшая по праву одной из местных легенд о вечной любви и преданности.

Годердзи (которого все звали Лаша) решил похоронить свою ненаглядную белокудрую «грэттхен» в цинковом гробу со стеклянной крышкой залив в него вёдрами ароматный тягучий кахетинский мёд чтобы сквозь толщу прозрачного как вода ежевичного мёда он всегда мог увидеть нетронутую белизну покойной. Рядом с домом он поставил часовню и самолично разрисовал стены голубями и голубыми ангелами с одуванчиками в руках. Масляные краски он придумал смешивать с мелко битым стеклом и яичным белком так что если ночью зажечь свечу вся часовенка освещалась изнутри потусторонним светом.

Конечно никто не ожидал что место захоронения Аннэт очень скоро станет местом ритуального поклонения: к нему стали стекаться любопытствующие со всей Грузии. Из уст в уста передавались подробности экзотического захоронения проезжающим мимо вело и автотуристам. Ортодоксальная православная церковь Грузии никак не могла обойти молчанием вопиющий прецедент языческого погребения на земле тысячелетнего христианства. Лаша и не подозревал что повторил обряд захоронения Александра Македонского тело которого Птолемей Лаг залил 2 тоннами меда для транспортировки жарким летом 332 года до н. э. из Вавилона в Александрию. И был крайне удивлён когда к нему пожаловал сам католикос с многочисленной свитой из Тбилиси с мольбой предать тело Аннэт земле согласно христианскому ритуалу но спорить из уважения к патриарху не стал. После чего гроб с телом Аннэт из часовни бесследно исчез так что до сих пор никому достоверно неизвестно где и как погребена «тантадэида» профессор одуванчиков из Германии Аннэт Кноблаух. Эта тайна всё ещё будоражит местное население не в меньшей степени чем тайны погребения Александра Македонского или даже самой царицы Тамары.


ТАНТАДЭИДА ( ПРОФЕССОР ОДУВАНЧИКОВ)


В той странной стране куда её забросила непростая женская судьба все звали её уважительно и задушевно «тантадэида» что можно перевести с немецкого языка плюс с грузинского на русский язык как «тётя-тётушка». У себя на родине в Германии была она молодым многообещающим профессором и знатоком по части одуванчиков о которых она знала всё или как ей иногда казалось почти всё и в этом качестве Аннэт Кноблаух успешно трудилась на благо всего человечества на одном из закрытых для иных любопытных глаз военном заводе пока в канун Нового года огненной лошади (который случается раз в 60 лет) темпераментный грузин с трудно произносимым для немцев именем Годердзи из числа советской команды борцов палаванов не увёз Аннэт венчаться в Грузию где и поселил в родительском доме в Кахети рядом с домом своей красавицы любовницы из местных.

В эту историю также трудно поверить как и в то что профессор одуванчиков никогда не читала ни Шекспира ни даже Жюль Верна или Марка Твена но зато практичные немецкие гены по достоинству были оценены местными мамашами которые гоняли к «тантадэида» за европейскими премудростями и правилами этикета своих босоногих бесенят которым Аннэт не уставала с грустью рассказывать истории о прекрасной дочери отца Рейна по имени Лореляй и сказки братьев Гримм на чисто швабском немецком диалекте. У неё даже открылся талант рисовальщицы и она изобрела для своих подопечных нечто вроде лото с картинками по которым и сама осваивала азы грузинского. Мамаши обхаживали «тантадэида» так что Аннэт не могла пожаловаться на недостаток внимания но особенно её радовали букеты из одуванчиков которыми её самолично трогательно одаривал неотразимый грузин в память о дне когда она впервые переступила порог его дома. Хотя по правде говоря приходилось Аннэт времена совсем не сладко. Одно дело изучать под микроскопомами пыльцу с одуванчиков но совсем другое обслуживать по дому многочисленное крестьянское семейство не говоря уже о том чтобы таскать воду ведрами от родника или полоть сорняки на огороде когда даже распрямиться чтобы посмотреть на других и то бывает невмоготу. Так что совсем неудивительно что врачи диагностировали у «тантадэида» выпадение матки, всевозможные нарушения щитовидной железы из-за дисбаланса йода в организма и преждевременный климакс на почве физического переутомления. Но не совсем честно было бы утверждать что семье не повезло с наследниками. Хотя детей у Аннэт не было однако по деревне и без того бегали мальчуганы точь в точь копия её благоверного.

Надо также сказать что все судьбоносные события в жизни Аннэт случались как ни странно на Рождество или на Новый год. Так что история самой «тантадэида» только началась в одну злополучную зимнюю ночь когда угорев от печного дыма Аннэт впала в сомнамбулический транс и стала неожиданно разговаривать на чисто аравийском напугав этим до смерти многочисленное семейство своего благоверного грузина. И в этом несомненно было нечто мистическое. Взбудораженные односельчане сменяя друг друга записывали при свете луны крестясь и бормоча молитвы от нечистого невнятные бормотанья Аннэт пока она не испустила свой последний вздох так и не приходя в сознание.

Что до грузина то он никак не мог справиться с мучительно терзавшими его картинами своего не на шутку разыгравшегося воображения которое рисовало ему то земляных червей то истлевшие скелеты и черепа так что он решился на шаг столь же неожиданный для всех как и вся эта история ставшая по праву одной из местных легенд о вечной любви и преданности.

Годердзи (которого все звали Лаша) решил похоронить свою ненаглядную белокудрую «грэттхен» в цинковом гробу со стеклянной крышкой залив в него вёдрами ароматный тягучий кахетинский мёд чтобы сквозь толщу прозрачного как вода ежевичного мёда он всегда мог увидеть нетронутую белизну покойной. Рядом с домом он поставил часовню и самолично разрисовал стены голубями и голубыми ангелами с одуванчиками в руках. Масляные краски он придумал смешивать с мелко битым стеклом и яичным белком так что если ночью зажечь свечу вся часовенка освещалась изнутри потусторонним светом.

Конечно никто не ожидал что место захоронения Аннэт очень скоро станет местом ритуального поклонения: к нему стали стекаться любопытствующие со всей Грузии. Из уст в уста передавались подробности экзотического захоронения проезжающим мимо вело и автотуристам. Ортодоксальная православная церковь Грузии никак не могла обойти молчанием вопиющий прецедент языческого погребения на земле тысячелетнего христианства. Лаша и не подозревал что повторил обряд захоронения Александра Македонского тело которого Птолемей Лаг залил 2 тоннами меда для транспортировки жарким летом 332 года до н. э. из Вавилона в Александрию. И был крайне удивлён когда к нему пожаловал сам католикос с многочисленной свитой из Тбилиси с мольбой предать тело Аннэт земле согласно христианскому ритуалу но спорить из уважения к патриарху не стал. После чего гроб с телом Аннэт из часовни бесследно исчез так что до сих пор никому достоверно неизвестно где и как погребена «тантадэида» профессор одуванчиков из Германии Аннэт Кноблаух. Эта тайна всё ещё будоражит местное население не в меньшей степени чем тайны погребения Александра Македонского или даже самой царицы Тамар.


HOMOS@ray_com


On meurt pour cela dont on peut vivre. (фр.)

Умираешь ради того, чем ты только и можешь жить.

Она привыкла к его бархатному, чуть насмешливому голосу в телефонной трубке, когда он хотел пригласить её на свидание: «Ну что, девочка, крепко держат тебя родительские цепи?..» И она срывалась – она летела к нему, к своему единственному во всём мире мужчине.

Напившись – что случалось все чаще и чаще, по мере того как его заглатывала болезнь, – он дико хрипел, превращаясь в раненного зверя. «Семёныча не трогать!!» – это была его дежурная реплика за любым застольем, но ей нравился этот пьяный его бред под песни Высоцкого, его надрывные душевные терзания и откровения, когда чуть удивлённо приподняв бровь на чью-нибудь несусветную глупость, он вполне серьёзно начинал объяснять, что дэбелизм не болезнь, а призвание идиотов и для большей убедительности мог стукнуть по столу кулаком так, что стаканы подпрыгивали и идиоты торопились испариться из окружающего его пространства, не выдерживая чёрного юмора его безумной риторики.

В деньгах он обычно не нуждался, живя на щедрые гонорары за чужие диссертации, которые с лёгкостью выдавал амбициозным тугодумам «на гора» и с неменьшей лёгкостью просаживал со случайными собутыльниками в первом приглянувшемся духане и любил повторять, что человек по большому счету никому ничего не должен в этой жизни и что если и существуют долги, то лишь перед самим самой.

Залетевший в тюрягу в пору своей беспечной молодости за проворовавшегося сержанта военно-полевой кухни в одной из восточных стран содружества, он сокрушал силой своего недюженного интеллекта, взращенного на благо приобретённых знаниях по части толкования не только Ветхого и Нового Заветов, но и Конституции, вкупе со всеми статьями Уголовного Кодекса, – так что вдоволь понастрадавшись и понабравшись святых истин, стал подвержен приступам садомазахизма и клоустрофобии, перестал пользоваться транспортом, предпочитая выхаживать любые расстояния пешком, и иногда подолгу исчезал из города, стараясь заполнить пугающую пустоту своего гордого одиночества, чтобы в очередной раз завалить с местными аборигенами кабана, а то и медведя, или взобраться по кручам в какую-нибудь поднебесную обитель, чтобы погрузиться в душеочищающую и просветляющую медитацию в окружении скорбных монахов.

Cовременную человеческую цивилизацию он называл не иначе, как «собачей» и уверял, что человеческие голоса проецируются в а(у)страль собачьим лаем. Случалось, что его непомерно разросшееся чувство социальной справедливости вкупе с ущемленной гордостью провоцировало окружающих на поступки неадекватные, особенно если по горячечной пьяне ему попадался кто-нибудь, кого он неизменно обзывал «колбасниками» (у кого голова росла за отсутствием шеи прямо из плеч) или «арбузниками» (кто напоминал по виду беременную женщину). Но ежели среди «колбасников» или «арбузников» обнаруживал своё присутствие кто-нибудь из числа «бичей», он мог проявить снисхождение – понимая, что существуют бездонные пропасти, от которых никто не застрахован, как и от нарушения обмена веществ при неправильном питании, что нередкость в наши дни, когда не знаешь, когда что перепадет на зуб попадет и неведомо куда податься ото всех что ни на есть существующих опасностей: то ли духовное притеснение, то ли политический терроризм, то ли межпартийные идеологические межконфессиональные конфликты, а то и просто война или даже не порожденные человеческим гением техногенные катастрофы, но нерукотворные катаклизмы и, как следствие выше перечисленного, так называемые «естественные социальные недуги» –такие, как наркомания, токсикомания, венерические заболевания, СПИД, рак и, конечно, психические отклонения, вызванные влиянием на подсознание средствами массовой информации, и прочее и прочее.

Творчество он признавал как единственно возможный и эффективный способ борьбы с больным интеллектом и уверял в покаянном порыве искренности, что ненавидет водку, но не может отказаться от переживаемого им в час утреннего похмелья ни с чем несравнимого чувства неподдельной нежности и страха. Он не боялся смерти и любил повторять, что злые и тупые живут дольше, но он не был ни злым, ни тупым, а просто отчаявшимся найти своё место в окружающем его хаосе и жаловался, что устал не страдать, но радоваться жизни, и что самое большое зло от правды и искренности, а потому старался не привязываться к кому бы то ни было.

Он любил повторять, что люди в большинстве своём любопытны и скучны оттого, что лишены воображения, и что так спокойнее жить, но спокойствие было не для него, и он умел заражать своим непримиримым бунтарством при том органическом сплаве джентельментства и ухарства, который делали его неотразимым (по крайней мере для неё).

Себя он недолюбливал и часто повторял, что обязан всем в этой жизни своему воспитателю в деддоме, который истязал его, маленького упрямца, скрученным мокрым полотенцем. То ли он действительно не помнил своих родителей, то ли не хотел говорить о них, – но от родственников (и откуда они только берутся – слетаясь почем зря как мухи на чужое добро?) открестился раз и навсегда – уверяя, что от них никогда никому не бывает ни покоя ни пользы, и что могут они довести кого угодно до полной невменяемости навязыванием своих добродетелей «с чужого плеча», и что большего всего в этой жизни (обычное дело) достаётся всегда и всем от «ближнего свого». Так что остерегаясь попасть в эту западню, старательно наживал себе не друзей, но врагов: потому что с врагами всегда можно разобраться полюбовно, что нельзя сказать о друзьях, и потому что просто унизительно иметь недостойных себе врагов, а также потому, что любить и ненавидеть надо равных.

С годами он облысел и обрюзг, и ему всё больше стала нравиться лысая перспектива городских улиц, хотя раньше она раздражала его или, возможно, он просто не замечал её красоты, хотя вид улиц, лишенных ласкающей зелени, кажется противоестественным: ведь улицы – те же дороги – не могут жить без деревьев, лишённые тени.

Но она...

Она оставалась его недосягаемым чудом жизни и даром небес, и это волновало и бесило его одновременно. Она же в шутку окрестила его «чёрным ангелом» своей судьбы, потому что ничего, кроме неприятностей, он не доставлял ей своей безумной пугающей ревностью, экстравагантными выходками и звонками в любое время дня и ночи. Однако, он умел очаровывать и он умел привязывать. Он называл это пробуждением чувственности и пробуждением женственности и безумно ревновал: к книгам – которые она любила перечитывать, к музыке – которую она любила слушать, к креслу – на котором любила сидеть, и – ритуально – ко всей её многочисленной родне, которая дружно держала круговую оборону.

Впервые она отчётливо осознала, что с ним не всё в порядке, когда он ножницами перерезал у себя в коридоре шнур, на котором был подвешан патрон с горящей лампочкой, и в третий раз вскрыл себе вены. Но прошло несколько недель и, бессвязно путая слова, необычными для него тупо замедленными движениями, он протянул ей с порога иссохшие сучковатые ветки – попросил поставить в вазу.

Он напугал своей отрешённо потусторонней улыбкой, так что пришлось вызвать и милицию и скорую (никто не ожидал его появления на враждебной территории семейной обители). Но через несколько месяцев – когда его то ли выпустили, подлечив, то ли ему удалось сбежать из психушки – он подкараулил её, когда она возвращалась домой с работы и неожиданно устроил оскорбительно непристойную сцену выяснения супружеских отношений прямо на улице.

Но она больше не испытывала ни чувства сострадания, ни жалости – ничего, кроме пустоты. Она не понимала, как могла столько лет уничижительно любить уродливое ничтожество, стоящее перед ней на коленях. Слёзы градом катились по её лицу: « ...ты просто старый козел», – сказала она ему, – «старый плешивый вонючий козёл».

«Может, ты и права. Но ты посмотри, оглянись вокруг: ведь я лучшее из того, что тебя окружает в этом мире. Даже если ты права и я старый плешивый козел, но я твой, я твой по жизни, и я всё ещё могу скакать по горам и даже биться за тебя с молодыми и ещё более вонючими козлами, чем я... Может быть, они не такие плешивые, как я, но ты только посмотри внимательно: вот я стою перед тобой, и я вполне ещё годен к употреблению и даже всё ещё по-своему остроумен и умён, у меня столько...»

Она не дослушала, когда поезд метро взревел как бешеный слон и сорвался с места, – потому что знала, что её навсегда уносит из его жизни, что она никогда не вернётся в безумный мира любви и ненависти, где они оба обречены. Но с то самого дня для неё ничего больше не имело значения: ни внешнее очарование, ни даже с ног шибающий флёр благополучия и импозантности, ни обезоруживающий шарм в обращении, ни аристократическая харизма манер, но где бы она ни находилась – на улице, в метро, в автобусе, в кинотеатре или на дружеской тусовке – она безошибочно вылавливала взглядом из толпы именно его, своего ЗОДИАКА, и никто другой её не интересовал и не был нужен, и это становилось болезненной манией новообретенного мира, где реальность приобретала болезненную расплывчивость сновидения и где единственным непроходящим чувством была щемячее чувство тоски по одушевляющему недостатку утраченной свободы. И она продолжала мысленно свой бесконечный диалог монолог в хороводе явственно только ей одной слышимых голосов, так что боялась сойти с ума и просиживала ночи напролет за компьютером, рассылая письма по несуществующим адресам «...где ты? отзовись... поговори со мною, Хомос...»

 

ДЕНЬ КРЫСЫ (СРЫЧ)


Крыса – знак близкий к благородному безумию.

Но где оно, английское безумие?

Кваша «Увлекательный структурный гороскоп»

Его звали Срыч. И себе и другим он желал только одну паскудность в радость. Женщин он называл самками, себя мутантом и ненавидел всех и вся денно и нощно живущих, но особенно он ненавидел себе подобных. В детстве его бросила мать только за то, что он родился с серьгой на ухе, а второго уха у него вообще не было: торчал какой то отросток хряща, так что он почти не слышал на левую сторону, и ему всегда приходилось поворачиваться к собеседнику правой стороной. От природы он был наделён нечеловеской физической силой, которая так нравилась женщинам. И ещё он умел передвигать мелкие предметы силой одного только взгляда, но самое удивительное, что вилки и ложки сами по себе прилипались ко лбу и к его груди. Единственное, что он от роду не умел и не хотел делать, так это работать. Женщины кормили и поили его, оплачивали его долги, покупали ему шикарное шмотьё и денно и нощно заботились о нём, ничего не требуя взамен и сменяя одна другую. Прошли годы, и когда – возмужавший – он стал осознавать силу своей мужицкой самости, захотелось душе его чего-то на удивление романтического, чего-нибудь этакого «антихвонского». Однажды ему даже показалось, что он влюблён. Девочка не помещалась в кофточку и так васильково улыбчиво лупоглазилась на мир, что он был уже почти готов бездумно жениться на ней, но оказалось, что она не сирота и что у неё четверо дэбилов братьев, которых ему пришлось бы содержать, и он отступил. И тут довольно смутно, но всё же чувствуя опасность утопнуть в собственном дремучем дерьме, – послал всех и вся разом и в розницу. Ничего никому толком не объяснив, он просто перестал отвечать на телефонные звонки, отключил даже дверной звонок и не отзывался на стук, – упиваясь глухим полубезумным одиночеством…

 

Тогда-то он и выучился токовать: по дому, по детскому смеху, по обедам в кругу семьи, по обшарпанным – с битыми стеклами и пропахшим мочей из несмываемых туалетов – школьным корридорам, по беззаботно злобному мальчишечьему озорству и по той унизительной боли, которую может причинить мужчине только одна единственная женщина на свете – его собственная мать. Как же это пронзительно сладостно было – в который раз вспоминать и испытывать вновь и вновь бессмысленное чувство собственной беспомощности. Иногда ему казалось, что он покончил со всем этим миром раз и навсегда и обрёл полную душевную свободу и независимость, предаваясь ничегонеделанию в бесконечно бездумной медитации на свою тень на стене или на большой палец Кришны на правой ноге. Но всё же ни покоя от выстраданного в глубинах совести всепрощения, ни понимания самого себя обрестиему не удалось. Плохо контролируемая и столь же непреодолимая тяга к самовыражению терзала его и без того израненную душу. Его стало забавлять, и он мог сутками играть словами перевёртышами (как например: гром – морг) или однокоренными словами (как например: супруга – подпруга – упруго; живот – жмот; жало – жалость). Он вылавливал слова одного звучания на разных языках или придумывал новое пословицы, вроде как «добрый самаритянин хуже татарина», а то и «по миру пойти – ничего не найти». В туалете он обустроил себе минибиблиотеку с БСЭ* (*большая советская энциклопедия) чтобы удобнее было составлять кроссворды. И – увлечённый самокопанием, как ему казалось, в тайниках подсознания – неожиданно для самого себя стал пописывать довольно корявым неразборчивым почерком.Свою повесть исповедь, которая никак не могла обрести достойного названия, он постоянно перепрятывал выходя из дома: то за бочок в туалете, то за старый радиатор, бывший когда-то паровым отоплением. Однако, что особенно нравилось ему, – так это писать, пристроившись на подоконнике в свете полной луны или у освещённых витрин безлюдных по ночам шикарных магазинов. Больные зубы рвал себе сам, причем плоскогубцами, и каждый раз это доставляло ему несказанное удовольствие от переживаемого чувства экстремальности. Чтобы не помереть с голоду, пришлось таки осваивать ему науку выживания, а проще говоря – побираться «христа – ради», что он и делал в основном на дальних станциях в метро или в пригородных поездах. Его уродство пробуждало к нему жалость, и ему подавали.

Странно, но такая простая мысль, как пойти поработать хотя бы ночным сторожем или грузчиком, никогда не приходила ему в голову, зато попутно удавалось вляпываться в прегнуснейшие истории. Зимой он еле отбился от своры таких же голодных и одичавших, как он сам, собак; летом в пятидесятиградусную жару был нещадно бит веселящимися молокососами с соседнего двора только за то, что не хотел подпевать их пьяному многоголосью; а как–то раз – обнюхавшись какой-то гадостью – попытался от обуревавшего его дикого отчаянья свернуть голову заблудшей драной кошке и даже поджарить её и съесть. Впрочем, бывали у него и довольно странные идеи как по части своего происхождения от инопланетян, так и левого бизнеса в основном неудачные или (скажем так) не вполне удавшиеся. Хотя и сошло с рук разобрать втихаря себе на сигареты крышу и стену заброшенного детского сада, зато пришлось долго мучиться потом угрызениями совести. Никакого патента на издание на туалетной бумаге ни самоучителя грузинского языка, ни русско–грузинского разговорника ему не только не дали, но даже чуть было на упекли в больницу для душевно страждущих как злостного провокатора и психа.

В доме у него не было ни света ни воды: свет отключили за неуплату, а краны не работали по причине отсутствия денег на мастера и неумения вообще что –либо починить самому. Правда, это не помешала ему самоучкой осилить немецкий и перевести на иврит «Майн кампф» самого Адольфа, прихваченный им при случае из книжного шкафа на келехе* (*поминках) по скончавшемуся от голода то ли доцента, то ли профессора каких–то заблудших лженаук. Надо отдать ему должное – профессиональным поминальщиком он не стал, считая это занятие ниже своего достоинства, хотя изредка всё же делал для себя исключение. Последствия увлечения переводческой деятельностью были таковы, что он пребывал в постоянном беспокойстве что кто–нибудь посягнёт на его авторские права и чуть было не свихнулся в поисках нотариуса, чтобы заверить перевод постранично и даже продал для этого любимый ковёр вместе с диваном, на котором спал. Деньги довольно быстро уплыли, хотя нотариуса он так и не нашёл, но продолжал смрачно мечтать о миллионных тиражах и нет–нет да и подсчитывал (корчась от бессоницы на зашмурканном полу) возможные гонорары от говорящих на иврите.

Когда во снах стала к нему являться его молодая мать – он понял, что она покинула этот бренный мир, и ему до безумия стало жаль себя. И тогда в него вселилась жажда мщения. Мысленно он сотрясал миры, чтобы разом свести счёты со всем человечеством, которое не стоило его душевных терзаний. Иногда по ночам ему начинало казаться, что им овладевает его тотем. И тогда он словно огромная страшная крыса прогрызал дырки в небе над спящим городом.

На свою грешную, не часто мытую голову – периодически он самолично брил её наголо, чтобы не кормить вшей – угораздило его вычитать где–то, кажется у самого Шота Руставели, что поэты правят миром (но право, что за чушь), и так долго тешил он себя мыслью о том, что запросто сможет справиться со всем тем бардаком, который его окружал, а заодно и прославиться как новый широко инакомыслящий «диссидент», так что ему, возможно, удастся даже получить политическое убежище у какого–нибудь там «дяди сэма» или у какой–нибудь «тети нины из израэля». Но каждый прожитый день убеждал его совершенно в обратном: миром правили бандиты, хапуги и воры. И поэтому лучше всего в нём пожёвывалось наглым бездарям и тупым фарисеям. Разница между теми и другими? (может статся), но он так и не успел разобраться в этом до конца.

…Его хоронили те же, кто и порешил однажды поздним вечером на загородном шоссе, смяв в трудно опознаваемое кровяную кулебяку крепко сбитое мужицкого покроя тело. Хоронили из церкви по христианскому обряду. Было много безутешных вдов и живых цветов. Было тепло, и на майках мальчишек с крестиками на загорелой шее, глазевших на траурный кортеж, можно было разглядеть кудлатые головы битлов и странные сатанинские знаки, напоминающие готические печатные буквы.


ДЕНЬ НОЧИ (ЛИЛИТ)


Сегодня на небе я потеряла Луну. Её нет на небе. И ей негде даже спрятаться. Горизонт чист. И все звёзды на месте. Там где они всегда встречают меня – если выйти к ним на балкон. Всё небо на месте. Но Луны нет. Это пугает меня. Буду ждать когда она вернётся. Она должна обязательно вернуться. А днём когда я иду по улице – меня пугает каждый фонарный столб. Потому что мне кажется что он может упасть на меня и раздавить или разрубить на части. Правда – я научилась обходить их стороной. Просто надо идти по чёрному. И тогда ничего не случится. А если идти по белому – то можно никогда к себе не вернуться. И ещё нельзя оглядываться назад.

...Я родилась в городе Чёрной Луны. Так что дочерям и сыновьям Лилит ничего не стоило отловить меня ещё во младенчестве и держать пленницей в этом городе Рыб – городе моей Чёрной Луны. Этого города нет ни на одной карте Земли. И никому неизвестно где его искать. Но он реально существует для тех кто отмечен природным даром весёлости. Для тех – кто рождён улыбаясь. Это очень странный город. Где не летают белые голуби и всё подчинено одному отпеванию греха. Где инакомыслие и даже самое робкое инако чувствование приносит невыносимую физическую боль через невидимые миру слёзы. Где наказания способны изумить своей бессмысленной жестокостью если бы не имели глубокий сакральный смысл – даруя вторую жизнь нашему естеству. Буйно страждущих (встречались изредка и такие) ожидали здесь смирительные рубашки или лоботомия. Но существовали и другие способы подавления сознания вплоть до стирания личности. Особенно для тех кто лучше переносит не телесное насилие. И в этом несомненно сказывалась гуманная добродетель ритуального обращения. Это очень странное чувство когда тебя хоронят заживо: ты – есть и тебя – нет одновременно. Меня несколько раз хоронили заживо (вместе с небезызвестными мне покойниками разумеется). Ты ощущаешь на себе весь ритуал погребения но тебе не дано сопровождать отлетающую душу. Потому что ты остаёшься в замкнутом пространстве обречённости глубокому безучастию – понимая при этом что всё по справедливости так как тебя было слишком много. Но так как постепенно меня становилось всё меньше и меньше – я всё реже улыбалась и всё чаще впадала из отчаянья в забытьё. Пока не превратилась в безымянное обрюзгшее существо не способное даже на сочувствие к самой себе. Это существо прозябало в нижнем астрале заселённом чужими голосами. Можно было сойти с ума но полное безразличие к происходящему спасительно сохраняло рассудок. И потом я прощала – я всегда прощала… Наверное потому что понимала как нелегко приходится с такими как я. Ведь ни вкусить от плоти моей ни отпить от крови моей никому никогда не представлялось возможным.

Я чувствовала себя изгоем в городе моей Чёрной Луны. Потому что моя доброта выглядела глупостью перед алчностью дочерей и сыновей Лилит. Искренность – лицемерием перед их недоверием. Готовность прийти на помощь – корыстолюбием. А моё стремление сохранить достоинство в бедности – высокомерием незаслуженного благополучия перед их всеядной завистью. Так что даже моё самое обычное желание смотреться опрятно одетой выглядело в их глазах заносчивостью. Я то и дело слышала что гордость – грех. Но что за странное занятие находить удовлетворение в униженности или самоуничижение? Занятие сродни садомазохизму. За греховностью так легко спрятаться душевной ленности. И только гордость способна породить сострадание которое дарует жизнь нашей душе. На мой вопрос «сколько стоит грех которого никто не совершал?» – они только смеялись в ответ. И мне становилось тоскливо и одиноко от того что моя непохожесть пробуждало в них всего лишь жгучее любопытство и насмешки.

Странно – но я всегда любила этот город своего отчаянья. Я срослась с ним. Я разговаривала с его деревьями и с его воробышками. Я загадывала желания по номерам его машин. Я привыкла теряться среди его многолико шумной но безъязыкой толпы. Иногда я находила часы в самых неожиданных местах и всегда относила их в церковь. Церквей было несказанное множество в моём городе Чёрной Луны. Так что проходя или проезжая по его улицам – приходилось всё время креститься. Конечно это даже не безопасно. Особенно для тех кто за рулём… Я заметила что когда дочери и сыновья Лилит крестятся – то они не смотрят в глаза друг другу. При этом женщины имели обыкновение приседать. И ещё я заметила что у некоторых глаза остаются сухими. А у других всякий раз на глазах выступают слёзы умиления. Особенно если дружно осенит себя крестным знамением взвод (или рота) молодых проходящих мимо солдат. В этом городе страхование на все случаи жизни находилось в юрисдикции духовенства. Дочери и сыновья Лилит могли пройти обряд крещения в любом возрасте – от младенчестве до старости. Они освещали свои рабочие места и жилища на дверях которых имелись специальные отметки. Стоили эти наклейки не дорого и были практически доступны всем желающим. Было принято освещать также машины чтобы не попасть в аварию. Что было особенно важно для тех кто не обучен правилам вождения. И даже игрушки – чтобы дети их не ломали. А если ломали – то чтобы игрушки не могли причинить детям вреда. Особенно торжественно проходили обряды венчания новобрачных и отпевания покойников которым приносили обильную трапезу чтобы разделить её с ними под скорбные песнопения на могилах обрамлённых чёрными мраморными плитами. Остатки оставляли нищим. В городе всегда было много побирающихся «христа ради». Бездомные старики женщины и дети – голодные и грязные немощные и больные – надрывно голосили или молча протягивали руки за подаянием. Кто был посильнее те рыскали по мусорным контейнерам или ходили по домам в поисках брошенных квартир или приворовывали. Они спали где придётся. На чердаках в подворотнях на автомобильных свалках. Потому что в городе не было ночлежек. Они справляли нужду на улицах или во дворах. Потому что туалеты были платными. Жарким летом их тела источали смрадный запах. А в холодные зимы их замёрзшие трупы дворники складывали у стен домов. Мне было невыносимо сознавать свою беспомощность перед их забитостью и уродством. Я спрашивала себя: «Зачем они пришли в этот мир? – Почему обречены на бессмысленное страдание?» Но я не находила ответа. И мне становилось страшно в городе моей Чёрной Луны. Мне становилось страшно перед ликом его икон. Потому что их заменяли зеркала в которых никогда ничего не отражалось но на которых дети Лилит кровью писали свои желания. Тайнопись исчезала в глубине зеркал. И тогда от туда вылетали чёрные ангелы смерти.

Прошли долгие годы хотя они казались мне одним днём. Потому что – что бы ни случалось со мной – я всегда оставалась на том же самом месте. Ничего не менялось ни внутри ни снаружи. Времени не существует для того кто отбывает повинное рабство без шанса вырваться или что-либо изменить в своей жизни. Но ведь даже если ничего невозможно изменить – всё равно надо продолжать верить и ждать. Иначе вся жизнь превратится в одну сплошную нелепость. Потому что память смывает расплывчатые очертания событий и тогда начинает казаться что вокруг не люди а марионетки театра теней. Застывшие маски без тени живой (животворительной) улыбки. Которые не ведают что творят – повторяясь друг в друге и повторяя друг друга. Потому что это самый великий грех и несчастье – жить не своей жизнью. И всё равно – навязывают тебе эту другую жизнь или твоя слабость тому виной. Теперь когда я постарела и разучилась бояться – мне хочется только одного: встать и уйти из этого города. Уйти пешком – не останавливаясь. И так продолжать свой последний и единственный путь. Идти до тех пор пока последние силы не покинут меня. Чтобы солнечный и лунный свет разливался передо мной освещая дорогу. Чтобы каждый шаг стирал морщины с моего лица и возвращал бесполезно прожитые дни: шаг за шагом – день за днём… Потому что только так можно восстановить справедливость. Потому что бывает только один единственный день когда радость и боль сливаются в бесконечном ожидание чудесного обретения покоя невесомости именуемом Счастьем Небытия.

POST SCRIPTUM

Однажды я нашла оброненное кем-то кольцо: маленькое серебряное колечко с неприметным зеленоватым камешком. Мне показалось что это был травяной изумруд. Наверное плохо находить чужие вещи и ещё хуже подбирать их. Но колечко притягивало. И – я подняла и унесла его с собой. В ту ночь было полнолуние и мне не спалось. Я выключила настольную лампу и сидела за столом у открытого окна. Передо мной на столе лежало найденное колечко… Мне захотелось примерить его. Колечко оказалось впору на мизинец и от него шло удивительное чувство тепла. Темнота комнаты за спиной хранила молчание. И вдруг – послышался шепоток за ухом чуть выше моего плеча. Две барышни мило пересмеивались обмениваясь впечатлениями о своей прогулке по ярмарке в NN. Как же им было весело: и карусели и скоморохи и ходули!! а главное подарок от жениха – серебряное колечко. Вдруг камешек на моей руке словно ожил и засветился голубоватым сиянием. Тонкий луч света стремительно изливался из него вверх в окно... за которым сияла полная Луна. А потом всё также неожиданно погрузилось во тьму. Камешек потух. Я почувствовала холод ночи. И – наступила тишина безмолвия. Колечко соскользнуло с моей руки так что я не успела его удержать. Раздался звон словно от монеты прыгающей по асфальту. Наверное оно упало где-то очень далеко от меня. А может вернулось к своей давнейшей владелице. Мне не дано было это узнать. Но как радостно хотя бы изредка получать такие подарки лунного поднебесья.

 

КАМЕРА СУБКЪЮР, ИЛИ РАЗУМ НЕ ПОТЕХА


фантастический фельетон

К а м е р а

была одиннадцатимерной и вмещала в себя три трёхмерных мира разделённых двумя переходными измерениями причем наиболее заселены были нижние этажи но только немногим было дано перемещаться по всем мировым поэтажным размерностям беспрепятственно

впрочем существовал также двенадцатый и тринадцатый уровень для особо избранных – «землян» и «неземлян» соответственно – а также особые правила по обеспечению безопасности общения между сокамерниками и по обеспечению безопасности их общения с обитателями нижних уровней

Р а с к о л

произошел на идейной основе в связи с учреждением нового ВЕРОисчисления и как следствие этого образовалось два Независимых Благотворительных Фонда (НБФ) по созданию в свою очередь всевозможных объединений и проведению различного рода акций

наиболее многочисленными были Союз жертв сознательного творчества (СЖСТ) и Союз жертв бессознательного творчества (СЖБТ) а также отдельно ото всех существовал Союз отмеченных печатью Молчанья (СОПМ)

«болото» между ними занимали жертвы самосознания и самобичевания однако особую касту являли собой «гении» которые различались между собой по одному единственному признаку: «гений с корнями» и «гений без корней»

Р а з б р о д

происходил всякий раз из-за перезахоронения в телах именуемого postреинкарнацией по причине дефицита генетического разнообразия в пределах вида но также из-за посезонной раздачи носов и сновидений причем автографы для Книги Учета Памяти (КУП) перетасовывали обычно меркурианцы что создавало хотя и безобидную но тем не менее постоянную путаницу

носами и сновидениями по традиции заведовали «скорпионо» и «рако» урожденные но и тут не обходилось конечно без ссор и обид – потому что во время столь торжественного ритуала всегда находился некто кто ехидно похихикивая старался подсунуть свой нос кому-нибудь из снобов а то и кому нибудь из царствующих особ

о сновидениях говорить вообще не приходится – чертовщина перла не соскучишься и творилось просто неописуемое безобразие при установлении авторства из за процветающего плагиатства душ однако во избежании несчастных случаев существовали также строгоуставные ограничения на астральные видения которые допускались исключительно в здравом уме и памяти а не в сомнамбулическом беспамятствовании

Р а з в л е ч е н и я

у женщин поощрялась «чрезмерная естественность» у мужчин «муки множество» хотя и процветали как принято интриганство и тайные «чернушные браки»

дамы поотважнее те кто прошел курс эмансипации занимались рукоделием – штопали дыры в шкурах Времени или вышивали на Алмазных Сутрах золотые Мосты через реки Непривди: бесподобно красивые гобелены с многоголовыми монстрами и поверженными смелыми рыцарями шли на аукционе нарасхват а красные драконы и черные фламинго на камзолах для особ особо приближенных к королевским и императорским покоям способны были поразить самое искушенное воображение

обычным развлечением среди мужчин было перебрасывание угольками и тут конечно бесспорными авторитетами считались «сильные мира сего» которые собирались окруженные лакействующими рифмозатейниками – за запотевшими ото льда тяжелыми гранеными стаканами в клубах окутывающего их табачного дыма – изредка благоухая благочестивым матом

мастер класс по рифмоложеству регулярно вел приглашаемый с нижнего уровня всеобщий любимец муз «евгений-онегина-не-помнящий»

святоши и праведники (а таких набиралось как всегда не мало) обычно шли на разнос: кому мороженое и пицца кому виски с содовой кому рябчики и ананасы с шампанским причем с классиками независимо от ВЕРОисчисления все предпочитали общаться «наличными» поскольку постоянные тяжбы с душеприказчиками могут измотать кого угодно а у классиков их всегда навалом

молодые неудачники нарциссианцы – позаимствовав потехи ради шкуру и копытца у задремавшего на послеобеденной фиесте Пана – нередко напрашивались попозировать у какого-нибудь из заскучавших передвижников образов

встречались и неисправимые шутники любители беззлобно пощекотать перышком за ухом у Минотавра пока Парки сматывали для Ариадны в клубок разноцветные нити

Э к с ц е с с ы

случались как правило на одиннадцатом уровне причем неослабевающий интерес вызывало изначально по хорошему укреплявшее всеобщий дух народное творчество с лейтмотивом «лесной избушки» (которую некоторые недообразованцы путали с «пещерой платона»)

тема почиталась как крамольная но что греха таить – несомненно было одно: не обошлось без наглого соблазна славного молодца которого баба Яга пыталась вовлечь в свои греховные шашни но тот не поддался и выиграл битву хотя то что к Ивану задом (как уверял кое кто) этот наглый призыв к гомосексуализму и являл собой главный соблазн: «избушка избушка стань к лесу передом ко мне задом» а то и «стань к лесу задом ко мне передом» – но к слову сказать славный молодец славу богу устоял так и не поддавшись на искушение

впрочем некоторые были уверены что тема эта ничто иное как осквернение родительских корней но вот где зад у избушки тут непонятно и некоторые предпочитали и вовсе не допускать до слуха своего нелицеприятную тему прикрывая уши берушами (беруши были в дефиците) предпочитая запойным дискуссиям интеллектуалов занятия поспокойнее как настольные игры с фишками из драгоценных камней на досках из слоновой кости с выгравированными на ней знаками Зодиака

но самый разброд всё же проходился на долю знатоков естественных наук которые постоянно смущали умы своими дерзостями потому что никто не хотел наблюдать левитацию напомаженных трупов обитателей нижних уровней или изобретать для них гробы с автоответчиками

дошло до того что в камере начали перешептываться (потому что при полной проницаемости пространства акустика в камере – дар божий): подумать только – приходилось волей неволей наблюдать как «мухи вокруг змей» вытанцовывают рисуя чёрные треугольники – а всё из за того что сам себе никто мавзолеев случайно не построит а если и воздвигнет как некий змееносец рубашечный от 24 ноября рожденец – так чтобы на виду а не в подвале и с достоинством лежать не дыша и чтобы не потеть биосекреционно know how now и волосами и ногтями не прорастать которых не пострижешь даже – словно не ученый первопроходец а вампир какой: в общем ни туды – ни сюды просто жуть – ну кто может согласиться на такое добровольно – одним словом «естества испытатель»

некто вообще поверг своих искренних почитателей – кого в травматический шок а кого и в мозговую кому – увлекшись санскритом вместо того чтобы следить за искривлением пространства и выписывать параболу свободного полета мысли: всю доску исписал квадратными корнями «√ vac (= сказать) – √ sru» (= слышать) проводя через одну и ту же точку бесконечные параллельные прямые (а ведь почитатели как известно несут служение истинам не пониманием а сердцем)

только один единоверец и осилил любо дорого всю эту галиматью – уверяя что обезьяна благороднее человека поскольку этой кумушке не грозит сумасшествие – понятное дело нормативов на благородство никому установить ещё не удавалось а геометрию даже пифагорову к этому делу ни с какого угла не пришить – одним словом «нонсэнс»

правда естествоиспытатели оказались неожиданно полезны и вот по какому поводу: всех как то неожиданно объединила одна общая беда – беспомощность перед непредсказуемыми последствиями любознательного энтузиазма преданных памяти великих предков потомков – что ни говори но слишком многие пострадали от произвола недорослей (а может и злоумышленников) на подмостках анатомического театра когда в аккурат препарированные органы заспиртовывали и выставляли как музейный экспонат

так одного могучего старца (одна фамилия которого обязывала однако – доигрался попик) оскопили грешного и напоказ в кунсткамеру: старец конечно не промах был вот и поплатился – разобрались раз и навсегда да так что тот вообще евнухам завидовать стал по причине того что тех и то более уважительно хоронили со всеми неотъемлемыми от их человеческой природы «частями речи» (причиндалами) – над чем иным и задуматься не мешает

так что о заспиртованных в пробирках мозгах и говорить не приходится: кому захочется носиться по преисподням с собственным пустым черепком под мышкой что даже неловко пред безутешной дамой сердца показаться да и насмешек при всем благородстве рода не избежать а то ведь хорошо ещё если череп в наличке имеется как у младенца Шекспира а не вообще не невесть где да и по кусочкам искромсан: вот тебе и вся как ни на есть теория относительной целостности

язычество чистейшей воды – да и только!! так что решено было принять Декларацию Защиты Прав (ДЗП) на postпользование собственным телесным прахом которую все с удовольствием единодушно подписали утвердив новые принципы космогонической цензуры

была принята также поправка согласно требованиям обитателей нижних уровней относительно новой модели МИРОустройства по принципу горячей и холодной Вселенной то есть по принципу «кому что больше нравится» а не по принципу «где кто должен находиться»

Н е б е с н ы й В е р б л ю д

объявился нежданно негаданно на горизонте событий весело помахивая зонтиком и нет нет да норовя как бы невзначай уколоть а того гляди и подколоть кое кого – однако действия произвел самые что ни на есть благостные: разрядил своей непосредственностью напряжённейшую обстановку и сумел таки сходу завоевать самые искренние симпатии психоаналитиков

его сопровождали две престарелые тантрические феи выбившие по 101 очку: одна прижимала к груди разбитую фотокамеру на другой трепыхало ожерелье из черепов птенцов птицы Феникс

обнаженный мавр торжественно нес за ними огромные часы со стрелками ножницами которым суждено было навсегда покончить с всякими расколами и разбродами и установить наивысший порядок гармоничного сосуществования в Камере Субкъюр

виновниками всего сыр бора были объявлены два омерзительных существа две нерукотворные сингулярные твари Головастик и Упырь – обитавшие на задворках любови к ближнему своему и инстинкта самосохранения – под стать которым нашлись две вполне приличествующие случаю чёрные дыры «коллапсара» из которых никто не смог бы выбраться даже двигаясь со скоростью света – что и стало поводом к общеразводящей трапезе которая обещала затянуться до очередного Большого Взрыва

Благословенны люди на земле и боги на небесах... АЛЛИЛУЙЯ

 

РАТАТУЙ: ЖАЖДА ЖИЗНИ, ИЛИ МОЯ ЕВРЕЙСКАЯ ТЁТУШКА               

               
                 «Выметайте зло! Это день очищения. Искупайтесь, примите слабительное.
                 Это благоприятные действия. Избегайте свадебных церемоний, путешествий

              и рытья колодцев».

                www.Oculus.ru (Фэн-Шуй прогноз на 1 ноября 2007)


ИСИДОРА


Странное дело: в доме была уйма тупых  иголок, но самое странное было то, что  ими  никто никогда не шил, – просто тётушка в молодости ходила на курсы кройки и шитья, хотя терпеть не могла ни кроить, ни шить и шила она себе обычно  в ателье, но чаще покупала разное тряпьё в магазинах. Ну да, очень тупые, хотя и абсолютно новые иголки – практически все иголки были новыми. Интересно,  кто-нибудь когда-нибудь  слышал о том, чтобы иголки затачивали? И что делать с тупыми? куда их  девать? И отчего-то ведь они должны были затупиться. Эта мысль не давала мне покоя, пока я  сортировала день за днём бессчётное количество пузырьков из-под лекарств и парфюма, вкупе с пробками,  из коллекции в третьем  поколении –  гордость женской половины нашей семьи. Впрочем,  мужчин давно не осталось в доме  с огромными тяжеленными,  испитыми от вечной влаги ставнями и тёмными углами, откуда торчали клочья  грязной  пыли. Мужчин заменили препротивнейшие тараканы. В доме было душножарко, потому что тётушка не любила проветривать и любое дуновение свежего воздуха именовала «сквозняком». На подоконнике от гераней попахивало клопами. После десятидневного пребывания в гостях у меня обычно воспалялись глаза и развивался сильнейший конъюнктивит. Но любые чужие  болячки раздражали тётушку, поскольку ей была непонятна ни природа их появления, ни проявления. Сама тётушка никогда не болела и считала все без исключения болезни признаком греховности и человеческой слабости.

   
Тётушку  звали Исидорой. Родилась она в суровые годы гражданской шести- или семимесячной, что в точности было неизвестно, однако, достоверно был известен тот факт, что матушка тайно ото всех носила донашивать её на бойню. Покойная её матушка зачитывалась в молодости стихами Есенина и своего новоявленного миру ангела одарила столь необычным  именем в честь небезызвестной танцовщицы–куртизанки. Однако, тётушке больше нравилось повторять, что она крещеная Елизавета, и при этом во всём её облике, с маковки до пят, проступала неземная царственная  неприступность памятника. Её  жизненные принципы были непоколебимы, впрочем она сама их и устанавливала (так было много удобнее), хотя могла часами морализировать на тему общепринятого порядка. Порядок означал, что хорошо только то, что нравилось тётушке. Правда, к старости тётушка стала чуть мягче: прошла её взрывная истеричность, когда пух и перья от разорванных в клочья шляпок и неудачно купленных кофточек разлетались по всему дому под звон битой посуды. Тётушке нравилось по-детски  обиженно всхлипывать по поводу и без повода, особенно, если её оставляли без внимания,   и её обуревали разного рода капризы (или «бзыки», как мы их именовали),  которые   воспринимались окружающими как безобидное  чудачество. Впрочем, незыблемой оставалась её  способность всегда и во всем  быть правой. «Дурочка, –  сказала она мне по телефону, кружась на вертолёте над Швейцарскими Альпами,  –   никогда не заводи детей и обретёшь секрет вечной молодости». Тётушка была эгоисткой.  Любовь её молодости, овдовев в четвёртый  раз, женился на ней  в преклонном возрасте, когда ему перевалило за семьдесят. Тётушка была моложе  почти на 5 лет. В свадебное путешествие они уехали в Израэль. Я получила по почте две роскошные фотографии, где тётушка была запечатлена в бирюзовом платье, ниспадающем до пола, и в парике сиреневого цвета, накрученном буклями:   в гордом одиночестве она возвышалась среди огромных ваз с  цветами  и на верблюде. Она продала однокомнатную «хрущёвку» и переехала на законном основании к своему престарелому возлюбленному  в дом под номером 13. К этому времени все её подружки успели одна за другой покинуть земную обитель, так что вскоре она осталась совсем одна. Но долгими сирыми северными ночами, среди потускневших от пыли стен, изрезанных трещинами, словно следами от молний, она продолжала разговаривать с ними, призраками  её бесконечной жизни, и уговаривала вернуться за ней. В доме у тётушки порой происходили воистину удивительные вещи. Иногда до меня доносились обрывки её интенсивного общения, но  тётушка никогда не признавалась и тщательно скрывала ото всех эту свою единственную пагубную слабость. И когда на моих глазах из-под подшкафников  и из-под поддиванников пёрла нечистая и по квартире начинали бродить тени, – она испуганно бледнела, но делала вид, что ничего не замечает. В последний свой приезд я привезла с собой подаренного мне учениками огромного белого кота «перса»,  который примирил меня со всякой чертовщиной и помогал тётушке растрачивать cвою неизбывную за долгий жизненный путь нежность.


Тётушка с детства страдала комплексами. Особенно её раздражала собственная близорукость: минус 6 и минус 10 (в школе её дразнили «четырехглазкой»). Кстати, у любви молодости показатели  были покруче: минус 10 и  минус 15 соответственно, и было ясно, что могло неразрывно сблизить их с первого свидания  на всю оставшуюся жизнь. Тётушка не терпела шуток в свой адрес, так что самое незлобивое подтрунивание или подначивание даже со стороны близкого и казалось бы любимого ей человека, могло вызвать неконтролируемую вспышку агрессивности. Насмешек она боялась больше, чем привидений, и не позволяла себе смеяться над другими  – допускалась только жёсткая критика. Самой тётушке казалось, что она знала всё для того,  чтобы не заблудиться и выжить в дремучем лесу жизни. Однако, для  достижения цели она  всегда умудрялась выбирать самые что ни на есть непроходимые окольные пути, чтобы поистине героически их потом преодолевать, каждый раз доказывая самой себе и всем вокруг себя, как трудно жить, когда жить надо… ради этого она, к примеру, была готова даже ненароком вляпаться в лужу, а не обойти её преспокойненько стороной. В любом магазине она безошибочно становилась в конец самой длинной очереди, а возвращаясь вечером из гостей домой, забредала в подозрительно тёмные переулки, шарахаясь в ужасе от собственной тени.

Но надо отдать ей должное: она редко бездельничала, почти постоянно находила себе какое-нибудь занятие по душе, будь то (лишенное смысла на мой взгляд) переливание кастрюль по банкам, или раскладывание провианта из магазина по всевозможным коробочкам для загрузки в два огромных люто холодящих холодильника. Закупаемый провиант она завозила обычно на тележке про запас, так что никогда нельзя было знать наверняка, какой годности тот или иной продукт, который она скармливала заблудшим гостям. Никто не был застрахован от её забывчивости, даже её собственный благоверный, который  почил в бозе после очередного обильного воздаяния.

 
По кармическому гороскопу тётушка являла собой инкарнацию шамана из Северной Африки. И страстей была воистину африканских: в восемьдесят шесть  в её одежде преобладали карминно красные тона, как  и цвет её губной помады. Фасон её многочисленных головных уборов (язык не поворачивался назвать их «шляпками») будоражил воображение: большинство из них размером по высоте намного превосходили нормальную человеческую голову. Она обладала удивительной способностью «затирать»  красоту: в любом магазине она умудрялась выбирать самые бездарные и безвкусные вещи, лишенные большей частью вообще какой-либо функциональной значимости, и долго мучилась потом в поисках найти им хоть какое-нибудь применение, и страшно радовалась, когда удавалось кому-нибудь их «сплавить» за очевидной ненадобностью. Она обожала примерять на меня своё полусинтетическое шмотьё, но это всегда заканчивалось тем, что с меня начинали ссыпаться искры и тогда она оставляла меня ненадолго в покое. Хлопок она игнорировала, но как ни странно искры от неё никогда не летели – феномен, которому я так и не смогла найти объяснения.  Она любила всё вкусное и дорогое, но когда её этим вкусным и дорогим  угощали или когда это вкусное и дорогое дарил ей кто-нибудь  другой. Тётушку отличала скрупулёзная бережливость, и она обожала приобретать  всё уценённое (или на мой взгляд обесцененное). В то же время она привечала сирых и убогих  и не была лишена благотворительности. Но что её искренне удивляло, так это когда пригретые ею сирые и убогие начинали бунтовать, предпочитая помирать с голодухи, но только не идти к ней за подачками на поклон. Впрочем, обвинения в неискренности её фарисейских добродетелей ей приходилось выслушивать не так уж часто. Большинство не опускалось до бессмысленного  выяснения отношений. Квартира напоминала кунсткамеру ненужных и ни к чему непригодных, частью затасканных или даже сломанных вещей, многие из которых переходили ей по наследству от покойных подруг и годами вылёживались, пока она их кому-нибудь не дарила или просто выбрасывала, изредка  устраивая «чистки» от случая к случаю.

При полном отсутствии вкуса у тётушки было к тому же очень своеобразное чувство юмора: она  предпочитала грубовато сальные анекдоты, лишенные какой-либо изюминки. Из-за прикрытых дверей кабинета доносилось душераздирающие «я хотела твоё тело...» и «люби меня по-французски...» Русскую попсу сменяли умопомрачительные диалоги новорусских сериалов. Тётушка любила всхрапнуть под них, но стоило уменьшить звук, как она тут же обиженно просыпалась. Слова «насилие», «изнасилование, «избиение» вызывали сладостную улыбку томления на её лице. Pent house oна подсматривала со стыдливым любопытством обиженной добродетели и  не упускала случая на утро с возмущением  прокомментировать тот гнусный  эрос, которым подкармливала себя с экрана. Хотя  рождена она была явно не для фотосессии в журнал Playboy, однако, во всём её облике просвечивался Телец: пол не угадывался из-за теплокровности солидного, но упрямого, необузданного в своих желаниях животного.  Глядя на неё я уверовала, что и седобородый автор «Войны и мира» в свои почтенные лета не только  катался на коньках, ездил на велосипеде, скакал на  лошади, но и приседал «пистолетиком» на одной ноге !! более сорока раз. Тётушка брилась каждый божий день и жаловалась в свои восемьдесят, что у неё никак не кончится климакс  и что её замучили приливы.


Было очевидно,  что африканский предтече мучил её не на шутку. В доме было 13 часов, но тётушка не хотела ничего слышать об их количестве и очень сердилась, когда я от нечего делать приступала к подсчёту. Все часы, разумеется, показывали разное время: бой настенных «огни Парижа» в столовой сменяла охрипшая от безысходности вовремя прокуковать кукушка, затем позванивал будильник и баритонально  заступали настенные в кабинете. Время от времени  эту какофонию дополняла  волынка чайника. Но тётушка, казалось, не замечала этого и не испытывала по этому поводу никакого дискомфорта. Ложиться спать и просыпаться приходилось не  по естественному времени дня и ночи, а если пересчитать на временные пояса, то как ни крути всё-таки выпадала Северная Африка. Время и не шло, и не стояло на месте, – оно выпадало в осадок, и его с усердием разжёвывали, промалывали сменяемые  по мере  усовершенствования техники протезирования  вставные челюсти. Ей нравилось называть меня старушкой, хотя она взрослой студенткой стояла у моей колыбели. Форма её ушных раковин только подтверждала мою догадку, что она не слышит шум прибоя – время ничего не значило для неё. Мне было грустно сознавать, к чему может привести неудачная инкарнация. И каких только монстров ни порождает «комплекс неполноценности» (Mindеrwеrtigkeit). Единственное, что ещё как-то будоражило её старческое воображение и доставляло чувственное наслаждение – это была возможность принуждать окружающих близких ей людей беспрекословно  подчиняться абсурдным  подчас требованиям и желаниям. И всё таки я по-своему любила свою ужасную тётушку, и мне бывало её очень жалко… Потому что главное, что я поняла в ней, так это то, что и пирамиды дорогостоящей, по последней моде, хозяйственной утвари, и сногсшибательные технические агрегаты, которыми она не умела пользоваться,  и округлённые счета в разных банках, – всё это было проходящим развлечением в её жизни. Главное – Исидоре было невыносимо скучно.



ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..


Часы неожиданно пробили полночь – то были Огни Парижа – вслед за ними почти  одновременно подали свои голоса остальные. Под их благозвучный перезвон Исидора блаженно улыбаясь утопала в подушках на своем предсмертном  ложе. Казалось всю свою сознательную жизнь она провела в томительном ожидании именно этой минуты неизбежного познания тайны бытия когда все времена сливаются воедино оповещая мир о завершение земного пути чтобы с осознанием своего истинного предназначения предстать (наконец) перед лицом наивысшей истины именуемой Судом Небесным.


Как долго жила она с этим трепетным непроходящим и почти первобытным страхом перед обретением  вечного покоя так  что этот страх заслонил от неё обыденную действительность и породил новое казалось бы совершенно чуждое ей чувство беспомощности которое вполне реально однако привносило пренеприятнейшую путаницу в привычный расклад мыслей и распорядок дня ибо драгоценнейшая Исидора боялась потеряться в собственной квартире которую не покидала вот уже несколько лет и чтобы окончательно не  утратить точку отсчета своего земного существования она приучила себя метить территорию по мере передвижения оставляя повсюду зарубки на память  (именуемые ею зарубками памяти) и  тогда привычные предметы находили самое неожиданное для себя продолжение перемещаясь в пространстве вслед за Исидорой: тарелки вместе с ножами могли приземлиться на стул посередине комнаты мясорубка могла оказаться на гладильном столике или на диване тогда как туалетная бумага соседствовала с любимыми кроссвордами  на журнальном столике и всё оттого что иначе Исидора могла  позабыть о них а так они более явственно напоминали ей о своём местонахождении и только один единственный «генерал» неизменно стоял около кровати чуть сдвинутый к середине комнаты перед трюмо на котором рядом с бритвенными принадлежностями были разложены небольшие иконки которые начали появляться по мере того как Исидора старалась подсластить себе час своего расставания с ближними – очищаясь по мере возможности от грехов своих делами на её взгляд правильными а значит и праведными ибо неправильные деяния быть праведными по понятию никак не могут.


Самая маленькая икона (Исидора обожала всё миниатюрно антуражное)   примостилась на стене прямо над её головой над спинкой кровати для чего  пришлось даже убрать со стены непомерно тяжёлый персидский ковер и отдать кому то из знакомых  в качестве очередного дружеского подношения – ибо: во-первых большего всего на свете Исидора боялась забвения а во-вторых   всеми  возможными способами  она старалась попутно обзавестись лояльными земными присяжными взамен знаков своего искреннего душевного расположения или благоволения что неизменно возводилось ею в ранг поднебесной значимости принося время от времени  вполне ощутимые по её разумению плоды в виде беспрекословного послушания хотя случалось что уважительно  уничижительное раболебствование перед ней выглядело чистейшей воды  лицемерием но для Исидоры это было не вполне осознаваемое и в то же время  ни с чем несравнимое фатальное чувство обладания чужой душой – так что ради этого чувства  она даже бывала готова на компромисс насколько  это понятие вообще было совместимо с её соразмерностью  человеческих отношений. 


Казалось ей действительно доставляло неизъяснимое удовольствие проявлять заботу и любовь к ближнему (собственно говоря ни заботиться и ни любить) но проявлять заботу и любовь – причем исключительно так чтобы непременно получать сполна за это «не отходя от кассы»  желаемо ожидаемые дэвиденты по шкале её неизменных и столь разумных ценностей которые всегда  казались ей намного важнее всех остальных душевных координат поскольку в своих чувствах она привыкла руководствоваться прежде всего голосом разума так что было довольно трудно проявить заботу и любовь по отношению к ней самой – даже самую искреннюю если она не  отвечала её пониманию моменту истины а правильнее сказать её вероисчислению.


При этом  её неукротимая доходящая  до мелочности педантичность постепенно иссякала и приобретала видимость некоторой  мягкости – пока повёрнутый случайной рукой не в ту сторону носик  любимого чайника и как следствие этого не в  ту сторону выпускающий свои пары как и любой другой ставший помехой предмет  домашнего обихода не нарушал гармонию её общения с окружающим миром и не становился  фактором дестабилизации самосознания.


Эта была совсем другая философия греховности  которую она вынянчила  на протяжение всей своей сознательной жизни и которая была выстрадана ею до содрогания всеми фибрами души ибо надо признать тот факт что в бессознательную сторону человеческого существования Исидора никогда не веровала и можно даже предположить что это и было источником её затянувшимся и ставшего столь обременительно безрадостным существованием ибо душевные катаклизмы рода человеческого никогда особенно не трогали Исидору однако совсем другое дело  – когда речь заходила о катаклизмах вполне материального мира с привкусом  кровавых мальчиков в глазах что неизменно вызывало на её лице задумчивую полуулыбку какой то сомнительной тайной удовлетворенности. Поскольку последние лет двадцать (а может даже двадцать пять или тридцать) никаких будоражащих воображение новостей кроме известий об очередных похоронах и поминках родственников бывших друзей и сослуживцев до неё не доходило – Исидора изнемогала от приступов ипохондрии в своём затяжном полёте над земными обязательствами и привязанностям  то вознося молитвы то богохульствуя и осыпая проклятиями ни в чем  неповинных осеянно склонившихся вкруг  над нею долготерпеливых сосострадальцев. Она жаловалась что её мучили «пылевые клещи в глазах» и на «жужжание  в левом ухе» (так что она не могла услышать как свистит на кухне её любимец огромный красный чайник в белый горошек) то никак не могла вспомнить слова песни «в горах ромашки рву» почему в горах и почему ромашки этого никто не знал но это в общем даже не имело особого значения поскольку всё внимание обескуражено смиренных посиделок было сосредоточено на изъявление предпредпредпоследней предпредпоследней предпоследней и последней воли.

Привязывая время от времени к себе людей Исидора не задумывалась что ими движет чувство жалостливого сострадания к ближнему и при этом  любила покапризничать  изображая маленькую обиженную девочку. Когда ей казалось что она одна Исидора могла часами разговаривать с выдуманным персонажем который заменял ей альтер эго и кого она называла «Машка-парашка»: cвою «Машку-парашку» она привыкла обвинять во всех смертных грехах «Машке-парашке» она привыкла перепоручать самую чёрную работу по дому и поносила «чертову куклу» почём зря за царящий в квартире непорядок однако особенно доставалось «Машке-парашке» за то что та  не хотела подстригать ногти или купать Исидору. Исидора любила повторять – наставляя всех и всея на путь истинный: «у меня фармацевтический характер», «…и не вздумайте спорить  со мной – я всё равно права», «…поживёте с моё – тогда и будете других разуму учить», «надо самим себе устанавливать правила а  то как же иначе? иначе никак нельзя». Но её реплики всё чаще невпопад становились с годами всё более невнятными: «мне не нравится как у  Вас растут яйца, дорогуша»  «и это при ваших  то котах  когда Вам целый штат прислуги угодить не может» «...а какие это ваши тараканы?» Бывало чопорно уставившись перед собой и пребывая в состоянии полной прострации она повторяла «кошачий секс секс секс – это я говорю «секс». Иногда случалось что являлся к ней то ли во сне то ли наяву сам Наполеон Бонапарт с которым она раскладывала пасьянсы и чудился ей тогда зычный глас trompes de chasse и топот командорских протезов.


Исидора  медленно разваливалась на части  источая  вокруг себя мёртвенный ореол потустороннего присутствия небытия казалось даже кончики её волос истончались приобретая некую непостижимую для земного тяготения невесомость. Заранее было заказано  дорогостоящее надгробье с вычеканенной на мраморе торжественной надписью «вечная память». На протяжение  долгих последних лет Исидора тщательно разрабатывала и неоднократно мысленно репетировала порядок проведения собственных похорон так что всё было продумано и неоднократно проиграно до мельчайших подробностей причем особенного внимания удостоились элементы дамского туалета косметика лица и конечно её  любимый парик с седовато фиолетовым отливом а также пять пар вставных челюстей с которыми Исидора не намеривалась расставаться ни при каких обстоятельствах (ни до ни после).


И что самое удивительное – именно это одно из её последних и в общем то абсурдное пожелание никто не осмелился ослушаться несмотря на несколько диссонирующий с траурным ритуалом вид покойной так что она предстала в свой последний час именно так как было ею за(с)планировано. На похоронах никто не плакал и отчего то пожимая друг другу руки все обескуражено отводили в сторону глаза словно стесняясь этой своей недвусмысленной искренности  от невольно испытываемого чувства несравненного облегчения и  всё ещё пребывая то ли в некотором смятение от шокирующих подробностей чужой жизни то ли от ужаса перед  непогрешимой вечностью. Как странно иногда наказывают боги даруя неизбывно безрадостное долголетие.


...Стояла необычно суровая (для приморского края) зима так что в трубах замёрзла вода и пришлось привозить воду издалека на санках и в старых детских колясках. В квартире покойной были накрыты нешумные поминки и пользуясь тем что взрослым было не до них –  поскольку взрослые истово делили наследство – соседские дети безнаказанно уничтожали самые крупные и драгоценные шары со стоявшей на серванте старенькой ёлки. Собственно говоря делить много не приходилось поскольку Исидора по мере своего  приближения  к Всевышнему попутно старалась освободиться от накопившегося за бесконечно долгую жизнь хлама – разметая всё лишнее по соседям по случайным просителям а то и по помойкам – она  с удивительным упорством как бы расчищала себе пространство для души а может быть поле видимости того что никому  кроме неё видеть было не дано так что  как ни печально но в результате этих спонтанных действий остались лишь голые стены местами прикрытые старыми церковными календарями да мышиный помёт в кладовке. Дело дошло даже до заброшенного почтового ящика покойной но когда его решили вскрыть то там среди рекламных  проспектов  и телевизионных программ нашлось лишь одно застрятое письмо  из банка с извещением – кто бы мог подумать!! нет не о выигрышном номера счета но  о самом настоящем банкротстве рухнувшей пирамиды так что большинство посиделок сосострадальцев и поминальщиков неожиданно почувствовали себя незаслуженно и  глубоко обманутыми поскольку все сбережения  незабвенной Исидоры как оказалось давно «вылетели в трубу».


Но что самое странное – долго ещё  после похорон у добровольно  сопровождавших Исидору в последний путь  либо с их домочадцами стали происходить события нелепые и даже трагикомические на очевидную  закономерность которых никто однако не хотел обращать внимания. Мне было грустно сознавать что финал жизни моей тётушки оказался столь бесславен и колокольный звон с кафедрального не сопровождал её последний еле слышный полувздох однако часы в квартире все странным образом разом остановились и больше не хотели заводиться а над заснеженным утопающем в мглисто туманном молчании городом долго ещё носились стаи орущих ворон. 

...ЦЕЛОВАЮ!!


 КАК Я ПОДРУЖИЛАСЬ С ТРЕЛЬЯЖЕМ


Надо признаться, что самые сложные отношения в моей жизни у меня сложились не с людьми, но с чердаками и со своим собственным отражением, и как следствие этого с зеркалами, что свидетельствует о моей психической неустойчивости, принимая во внимание, что способность узнавать своё отражение в зеркале психологи считают одним из проявлений сознания, поскольку  не все живые существа (как доказано современной наукой) способны отождествить себя со своим «двойником», или «дублирующим ресурсом». Вообще-то я не подвержена истерикам и галлюцинациям, хотя мама и жаловалась, что её чадо в детстве страдала лунатизмом. Тем не менее, я вполне сносно прозябаю в своём канареечном жизненном пространстве  без каких-либо проблем. Но стоило мне переместиться и переступить порог огромной квартиры Исидоры, вдохнув в себя воздух столетней пыли и неутолённой жажды роскоши, как со мной начинало твориться что-то неладное. Меня спонтанно охватывало осознание собственной биологической неполноценности, поскольку не было никакой необходимости ни думать, ни чувствовать...  Мне начинали чудиться какие-то голоса, по правде сказать, все знакомые семейные персонажи, но при этом доминировал голос тётушки, который сопровождал каждый мой жест и движение глаз и даже не саму мысль, а её эмоциональный шлейф, и голос этот постоянно побуждал к разного рода действиям,  правила которых неукоснительно должны были соблюдаться, несмотря на полную абсурдность происходящего: голос вёл по кругу дня и ночи, лишая всякой самостоятельности, – где мне была уготовлена роль единственного подневольно невольного зрителя.  Сколько раз, проходя мимо трельяжа в коридоре, я видела в его боковом зеркале  не себя, а её шмыгающую старческую фигуру, хотя она преспокойно похрапывала в это время у себя в спальне. Вы думаете, что это нормально?.. 


Я никогда не боялась смерти. Но мир теней это нечто совсем иное, и этот мир никогда не был моим. Он несомненно существует, ибо что ещё может вызвать у любого живого существа без видимых причин панический страх, когда холодеет всё внутри и останавливается дыхание. Не могу отрицать, что всегда знала о его существовании и чувствовала в своём подсознании ту тонкую грань, которая отделяет наш мир от сакральной бездны, дверь в которую не заперта, но лишь наглухо прикрыта, изредка прорываясь в наши сны астральными видениями. Теперь я понимаю, что Исидора была ни причём. Во всём происходящем со мной был только один виновник – её старый трельяж.


Вообще-то трельяж, или трельяжа (от франц. treillage, анг. trellis) – это тонкая лёгкая решётка из деревянных, бамбуковых или даже металлических или верёвочных конструкций в садовопарковой архитектуре для вьющихся или стелющихся растений, которые расползаются по поверхности этой самой решётки, образуя навесы из винограда, плюща или хмеля над входом в парки и т.п.  А  слово «интерлиньяж» к собственно трельяжу никакого отношения не имеет, хотя тоже французского происхождения (франц. interligne), но означает междустрочие, то есть  промежуток (пробел) между двумя строками в книге. Очевидно, по ассоциации с франц. triage, что означает «третья часть», трельяж нашёл своё воплощение в трёхстворчатом зеркале, причём все три его зеркальные створки бывают соединены между собой карточными петлями и установлены на тумбочке так, что можно видеть себя даже если не всегда в полный рост (в зависимости от высоты зеркала), но зато не только спереди, но сбоку и даже со спины, в общем со всех сторон, причем свет не должен падать сверху, так как в этом случае становятся очевидными недостатки макияжа и фигуры. Принято считать, что трельяж не просто мебель и часть интерьера и может быть как в классическом стиле, так и в стиле модерн, минимализм,  кантри, ампир, барокко и т.д., – но это также многофункциональная личная территория для различных  туалетных принадлежностей, поскольку в его тумбочке на закрытых полочках и в ящичках удобно хранить маникюрные наборы, аксессуары для волос, румяны, пудры, туши, духи, украшения и многое другое. В отличие от высокого стоячего зеркала на ножках,  именуемого трюмо (франц. trumeau «простенок»),  которое появилось примерно в веке XVIII одновременно с рождением будуара, и которое обычно находит своё пристанище  в простенке между окнами, трельяж  может стоять и в коридоре, поскольку именно там он занимал своё скромное место в огромной квартиры покойной Исидоры, и смотрелся словно потерянное дитя от избыточной неухоженности пространства.


Трельяж Исидоры имел вполне традиционную конструкцию (будучи не декоративным или угловым), и был приставлен к скошенному выступу между двумя коридорами: входным, идущим от входной двери, и ведущим на кухню, практически напротив двери в ванную, – так что в его тризеркалье отражались все траектории движения. Несомненно, это было нарушением, поскольку существует правило, что зеркало необходимо устанавливать вне линии движения, оставляя по меньшей мере 1-2 метра свободного пространства, чтобы можно было к нему свободно подойти, а затем и отойти и увидеть своё отражение в полный рост. В трельяже Исидоры ноги оказались срезанными  и только голова и туловище одновременно отражались в трёхмерном пространстве полуоткрытых створок. И хотя всегда возможно создать иллюзию света и простора даже в узкой прихожей, иллюзорно расширив пространство в нужном направлении, в коридоре полностью  отсутствовал свободный фарватер для отступления, а тусклое освещение создавало ощущение сбивчивости и утомления.  Наверное, по этой причине, как я теперь понимаю, меня всегда охватывало какое-то странно тревожное чувство необъяснимого беспокойства и неловкости перед необходимостью попасть из столовой на кухню или в ванную, так что походя мимо трельяжа в полумраке коридора даже в дневное время суток, не говоря уже о ночном, я всегда старалась закрыть глаза. Но с закрытыми или полуприкрытыми глазами – мне не всегда удавалось благополучно миновать коридорные преграда на своём пути, больно ударяясь об углы мебели и косяки дверей, а вазочки, духи, дезодоранты, как и фарфоровые купальщицы ленинградского фарфорового завода, вовремя подхватить в их последнем роковом полёте с тумбочки.


Говорят, что у зеркал есть память, и что они даже бывают мстительными.  Я всегда чувствовала, что в коридоре творится что-то неладное, особенно после того, как около трельяжа мне стали являться видения, а точнее сказать призраки, которые я рефлекторно пыталась отождествить со знакомыми мне покойниками, во избежании полной обструкции собственной психики, опасаясь при этом не вступать с ними в непосредственный контакт. Совет одной давнишней приятельницы ограждать себя от нежелательных собеседников, попутчиков или явлений,  мысленно рисуя перед собой образ зеркала (как в Древнем Китае «блестящей поверхностью от спящих»), мне  никогда не удавалось применить на практике, не говоря уже о том, чтобы обратить его к самому зеркалу, вызвав эффект «самозамыкания». И хотя такая мысль не раз появлялась, но я не бесстрашный и всезнающий Роджер Бэкон из Оксфордского университета, который с помощью одного созданного им зерцала мог в любое время зажечь свечу, а в другом видеть, чем занимаются люди в разные времена  в любом месте земного шара. Так что я всячески отгоняла от себя искушение каких-либо активных действий, предпочитая обрастать теоретическими знаниями по части паутины зеркального плена, именуемого зазеркальем. 


Есть такая детская игра под названием «нетки», которая появилась на рубеже XIX и XX веков, когда бессмысленная мишура бесформенных предметов складывается в кривом зеркале в восхитительные картинки, причём по воспоминаниям Владимира Набокова можно было даже  заказать собственный автопортрет с зеркальным ключом. Эта игрушка наподобие любимого мной в детстве радужного калейдоскопа, – но как ребёнком я была удивлена и разочарована при виде рассыпавшихся по столу кусочков разноцветных стекляшек.


Вообще-то, зеркалом можно считать любую гладкую  отражающую поверхность: и на отполированном паркетном полу можно увидеть отражение висящей на потолке люстры, и на тёмной глади канала огни  вечернего города. Но не все они имеют глубину проникновения зерцала. Стоит только поднести к зеркалу зажённую свечу, и можно увидеть, как её отражение двоится, троится, четверится, пятерится и так далее... Венецианские зеркала имели самую большую глубину проникновения света и сами излучали тепло, волшебно преображая всё, что в них отражалось, улучшая даже самочувствие и настроение. Не удивительно, что способ их изготовления держался в строжайшей тайне, но секрет заключался в добавлении в амальгаму – нет, не истолченных камней, не колдовских трав и кореньев, а настоящего золота. Ведь и щит Персея, который ему вручила богиня мудрости Афина Паллада, и который погубил Медузу Горгону, был из тёплой меди. Из холодного серебра  в древности зеркала предпочитали не делать вовсе, из-за их отрицательного влияния на здоровье и настроение человека. Известно, что в больницах, если в палате установлено зеркало, в котором отражается чистое небо и ласковое солнышко, больные тоже чувствуют себя намного лучше.


Для «короля Солнца» Людовига XIV, склонного к монархическому самолюбованию в парковых прудах, архитектор Жюль Мансор построил «галерею зеркал» длиной 63 метра. Екатерина Медичи обзавелась «зеркальным кабинетом», куда заходила только по случаю радостных событий, чтобы умножить свою радость, отразившись в 119 зеркалах. После смерти мужа Генриха II королева призвала Нострадамуса к себе в замок Шомон, где тот прокрутил перед ней вращающееся зерцало, каждый оборот которого соответствовал одному году: смерть сына, Варфоломеевская ночь, горящие улицы Парижа,– наверное, лучше не заглядывать за грани реального. Права была Ахматова: «О том, что мерещится в зеркалах. Лучше не думать...»


Два американских психолога Спайк Ли и Норберт Шварц из университета Мичигана пришли к выводу в ходе экспериментов, что людям свойственно проецировать абстрактные понятия моральной чистоты на чистоту физическую. Что же тогда говорить о повреждённых предметах: о сломанных игрушках, о треснувших зеркалах. Ведь треснувшее или разбитое зеркало – знак неминуемой беды, а возможно и смерти: отражаясь от стенок трещин, свет действует наподобие «энергетического лезвия». Даже самые незначительные неровности способны  искажать отражённое изображение.


Надо сказать, что увидеть трельяж во сне считается знаком успешного завершения всех дел, но если он приснится со вторника на среду, то неминуемы финансовые потери. И вот ещё: видеть своё отражение в зеркале трельяжа во сне с воскресенья на понедельник – к встречи с гадалкой, а если со среды на четверг приснилось, что зеркало трельяжа разбилось, то это к неприятностям. Ну, а если во сне смотреться в зеркало трельяжа, это значит отчаянные, но безуспешные попыки  найти своё место в жизни.

Несомненно, зеркала требуют особого ухода. Можно  взять на стакан воды   столовую  ложку  нашатырного спирта и  смешать с мелом или зубным  порошком до образования   пасты, нанести  на поверхность мягкой (шерстяной) тряпкой  и протереть бумагой. Для придания блеска рекомендуется промывать зеркало холодной водой с примесью соли и уксуса или разбавленным настоем чая. Пятна удаляются разрезанной сырой луковицы, причём после обработки луковицей поверхность желательно протереть тканью с кручёной ниткой, которая не оставляет волокна. В советах домохозяйкам сказано, что зеркало, натёртое сырой луковицей, долго остаётся без пятен. Странно, но Исидора никогда не протирала и не чистила зеркала в своей квартире, говорила, что влага  может их испортить, однако, они так и не потускнели... Впрочем, зеркало обычно быстрее тускнеет, когда на него попадают прямые солнечные лучи.


Трельяж Исидоры долго не давал мне покоя, пока однажды я всё-таки не решилась на эксперимент и не поднесла к зеркалу зажжённую свечу: мне хотелось достоверно убедиться в его магической силе. Странно, но свеча отразилась сначала только по центру, тогда как два боковых вообще ничего не отражали, пока через какое-то мгновенье весёлый лоскуток не заиграл, колеблемый от моего дыхания, во всех трёх створках, – так что мне почему-то стало не страшно, но  грустно и я подумала, что тройное отражение свечи лишь малая толика света, сохранившегося благодаря трельяжу Исидоры в темноте холодного коридора. И что моё отражение когда-нибудь  раствориться в его лунной глубине.

 

Свернуть